Выбрать главу

Я вновь вернулась в комнату. Виталя был в сознании, кажется, адекватен, и смотрел на меня полным боли взглядом.

— Бери телефон, звони Максу, — горько произнес он. — Я… все потеряло смысл. Она мертва.

Я кивнула, не зная, что сказать. Затем вернулась на кухню, достала виски из холодильника и нашла какой-то замызганный граненный стакан. Снова оказавшись в комнате я поняла, что проблеск вменяемости скорее всего продлится недолго, потому что парень смотрел в одну точку и словно бы не очень понимал, что я выходила всего лишь на кухню, а не из квартиры. Тихо, как кошка, я подошла к нему и пихнула стакан.

— Я никому не буду звонить до тех пор, пока ты не справишься со своим горем. Просто не смогу, — еле слышно, но твердо произнесла я.

Виталька нервно вздрогнул, и у меня отчего-то мелькнула мысль, что я о нем и не знаю ничего кроме того, на кого он работал, имени и что у него есть… была сестра. А все туда же. Утешать. При том, что я ничего не могла сделать и просто… сидела рядом с ним на полу, и молчаливо пыталась как-то передать свое сочувствие и поддержку.

Подняв на меня глаза еще раз, он принял из моих рук стакан, но не пил. Только смотрел, то на него, то на меня. Это продолжалось пугающе долгое время, но я не нарушала тишину. Мне казалось, это неправильно, мешать человеку переживать кошмарную новость так, как он может и хочет. Тем более постороннему человеку. Наконец, он залпом опрокинул в себя содержимое стакана и хрипло сообщил.

— Похороны через три дня, второго. Сестренка… ей всего одного дня не хватило дожить до Нового года. А она так ждала его, так хотела… хотела чтобы семья собралась, чтобы подарки… Мелкая, что я без нее буду делать?!

— Жить, — до странного жестко констатировала я. — Вряд ли она хотела, чтобы ты рассказал своим «покровителям» что водил их за нос и принял благородную мученическую смерть. Так что я не буду никому звонить. Ты сам отвезешь меня домой к Белоусовым, и расскажешь, как героически спас. А задержку объяснишь правдой: что тебя подкосила смерть сестры. И будешь счастлив, рано или поздно. Потому что она хотела бы именно этого, а не того, о чем ты думал сейчас, оплакивая ее смерть.

— Откуда…

— Я уже не «мелкая» и умею делать выводы, — я горько усмехнулась, перебивая его.

Он задумался, отчего-то даже побледнев еще больше, чем было до того. Потом выпил еще два стакана, так же, залпом. Потом снова пристально посмотрел на меня. И, в конце концов, заплакал. И начал рассказывать о сестре. О том, какая она была, чего хотела, чем жила, о чем мечтала. Начал вспоминать ее какие-то личные словечки и выражения, ее золотисто-рыжие волосы, ее смешные постановки в детском театре… Он рассказывал мне все, что мог вспомнить, не особенно заботясь о том, слушаю я или нет. Рассказывал и пил, впрочем, не пьянея. Горе сделало его невосприимчивым к действию алкоголя, если, конечно, не считать что его откровенность вызвана выпивкой.

А я слушала внимательно, как никогда в жизни, и поражалась, как же он сильно любил сестренку. Ее недостатки, ее шалости, ее длинные волосы, которые были буквально везде, в ванной, в еде, на ковре и где угодно еще, ее резкость и прямолинейность, и даже ее ревность, из-за которой от Витальки сбегали одна за другой его девушки. Он самый негативный факт об Аньке представлял как очередное среди ее достоинств, наполняя каждую реплику безграничным теплом, горем и грустью.

И чем больше он рассказывал, тем сильнее была моя зависть к этой умершей от ужасной болезни девочке. Ведь сколько бы она не прожила, у нее был чудесный старший брат, готовый ради нее на все, и любящая семья, оставшаяся с ней до самого последнего мига ее жизни. Если бы в тот момент некая высшая сила предложила бы мне поменяться с юной Анной местами, чтобы это я ждала где-то в морге посленовогодних похорон, а она сидела бы в этой пустой квартире возле брата, я бы, не раздумывая, согласилась. Потому что это было мучительно несправедливо. То, что рак сначала вынудил хорошего парня стать фактически преступником, а потом все равно разлучил их.

Когда словестный поток, извергаемый Виталей иссяк, он без сил упал в линолеум, и снова зарыдал, громким, горестным криком словно бы выбрасывая рвущееся наружу чувство. Затем он взял себя в руки и устало произнес:

— Спасибо. За то, что выслушала и… за все. Ты должна меня ненавидеть, пытаться сбежать или делать что-то более… нормальное и менее доброе, что ли. А ты выслушиваешь меня и утешаешь… Ты святая, Влада, — он невесело усмехнулся. — Окажись я на твоем месте, я перерезал бы себе глотку кухонным ножом и сбежал бы. И ты… права. Анька не хотела бы, чтобы я раскисал, и уж тем более не хотела бы, чтобы я наложил на себя руки. Пойдем. Я… действительно должен отвезти тебя к Максу. Тебе должен, да и себе.