Я вздыхаю, стараясь собраться с мыслями. В том, что Стервятник окажется единственным, кто действительно узнает всё, у меня не было ни малейших сомнений. Другой, и более важный вопрос заключался в том, с чего стоит начать и как обо всём рассказать. Я невольно провожу рукой по подбородку, отмечая, насколько сильно у меня подрагивают пальцы.
Столько лет я сгорала в тихой зависти к брату, которому Изнанка так быстро и просто отворила свои двери, столько лет я тянулась за Волком, потому что он всегда рассказывал мне истории о Том месте. Много лет я старалась идти на всяческие уловки, лишь бы самой оказаться Там. Я и писала на стенах, и создавала амулеты, и даже, кажется, молилась. Но Дом упорно не хотел меня слышать, отдавая всё своё внимание Джеку. А теперь моя заветная мечта сбылась, но в груди почему-то поселилось тянущее, неприятное чувство…
— Сколько ты была Там? — пружины скрипят слегка протяжно, легонько завывая, когда Стервятник присаживается на край моей кровати, отставив свою трость к изголовью. Я отворачиваюсь от него, стараюсь не смотреть, потому что так говорить намного проще, правильнее, но чувствую на себе его цепкий взгляд, принимаясь разворачивать одну из принесённых им конфет.
— Три месяца.
Эти слова даются мне легче, чем казалось сначала. Три месяца в непонятном, неизвестном мне месте. Три месяца в полном одиночестве и без возможности узнать, куда мне идти и что делать. Изнанка встретила меня густым лесом и высокой травой. Голова слегка кружилась, а горло пересохло так, что я сначала подумала, не смогу даже слова вымолвить. Если, конечно, встречу тут кого-нибудь, кто мог бы меня о чём-то спросить или ответить на мои вопросы. Паника накрывала с головой, а ужас стягивал горло цепкими холодными тисками.
Первое время мне было просто невыносимо, но ничего из этого я не смогла рассказать, как бы не старалась. Дом словно специально не позволял мне озвучить ни одной плохой мысли, превращая каждое искаженное страхом воспоминание в обыкновенный усталый вздох.
Стервятник кивает каким-то своим мыслям, незаметно даже для самого себя придвигаясь чуть ближе. Я бросаю на него мимолётный взгляд, всё ещё стараясь не смотреть, снова с головой погружаясь в этот тёмный лес, населённый непонятно кем и набитый непонятно чем, вспоминая, как несколько дней бродила в зарослях, стараясь найти хотя бы какой-нибудь выход, увидеть хотя бы какой-то луч света. Тогда мне было жутко и даже немного страшно, но нахлынувшие воспоминания почему-то казались в сотню, в миллион раз ужаснее и хуже того, что было на самом деле.
Может быть, Дом специально искажает моё восприятие?
Я чувствую, как длинные, окольцованные металлом пальцы переплетаются с моими, слегка сжимая ладонь. Только теперь я перевожу взгляд на Рекса, и он оказывается намного ближе, чем мне казалось до этого, и внимательно наблюдает за мной, стараясь тепло улыбнуться. Мне сразу становится немного легче.
— Тише, Пташка, — едва различимо шепчет он, поднося мою ладонь к своим губам и оставляя на ней быстрый, смазанный поцелуй. Мне почему-то становится неловко, — постарайся сосредоточиться.
Медленно киваю, не отводя от него взгляда. Делаю глубокий вдох, стараясь тщательно вспомнить всё, что произошло за эти месяцы и не акцентировать внимания на том, что обыкновенный поддерживающий жест смущает меня как тринадцатилетнюю.
В моей памяти чётко всплывает всё: шуршание ветвей, чем-то напоминающее шепот Голосов в стенах Дома, журчание ручья, до которого я добиралась почти два дня. Вспоминаю всё-всё, в самых ярких красках, и даже мысленно представляю, что мне нужно сказать, но всё равно неожиданно выпаливаю:
— Я была змеёй.
Это совершенно не то, что мне хотелось, что мне нужно было сказать. Удивление на лице Стервятника проступает практически незаметно, но я знаю его слишком хорошо, и всё прекрасно вижу. Он слегка улыбается уголками губ, а бьющий ему в спину свет из окна заставляет его глаза подсвечиваться немного диким хищно-жёлтым цветом. Я снова набираю побольше воздуха в грудь, стараясь продолжить, объяснить, сказать всё правильно:
— Я сначала этого даже не поняла. Трава густая, надомной лес шумит. Я несколько дней пыталась из него куда-нибудь выбраться, а потом дошла до какого-то ручья. И из него на меня смотрела змея. С зелёной чешуёй.
От этих воспоминаний по коже пробегает мороз. Когда Волк с восхищением рассказывал мне о лесе, я слушала его с жадностью. Мне очень хотелось попасть туда, увидеть всё своими глазами, почувствовать. Это место казалось мне какой-то невероятной сказкой, несбыточной мечтой, чем-то невозможным и недосягаемым, но, когда у меня, наконец, получилось оказаться Там, это место оказалось совсем не таким, как я его представляла.
Первое время пребывания в Доме я вообще в Прыгунов и Ходоков не верила, для меня это было не больше, чем просто интересная, пусть и не совсем понятная сказка, подслушанная у кого-то из старших.
Все эти мысли крутятся в голове необъяснимым калейдоскопом, и я не могу ухватиться ни за одну из них. Всё ещё молчу. Мне хочется рассказать Стервятнику так много всего, но слова предательски застревают в горле каждый раз, когда предложение уже чётко сформулировано в голове, без возможности вырваться. Со стороны может показаться, что мне нечего сказать, но это не так. Рекс же не торопит, терпеливо ждёт, словно может узнать какую-то важную для себя информацию.
— Я не знаю, как выбралась, — продолжаю, устремив взгляд на край Могильного одеяла, — просто бродила по этому лесу, а потом оказалась здесь. Я не знаю, как так вышло, но… по ощущениям это больше похоже на то, о чём рассказывал Волк, а не Джек. Было… легче.
Истории этих двоих всегда имели множество различий. Джек говорил, что это происходит случайно, само по себе, словно Дом сам затягивает тебя, и не всегда получается подойти к тому состоянию, чтобы снова оказаться на Той стороне. Джека всегда встречала пыльная дорога и какая-то полуубитая забегаловка. По рассказам Волка, он мог переходить туда и возвращаться оттуда в любое время и по собственному желанию, ему достаточно было лишь настроиться, и под его лапами оказывалась сухая трава. Так он говорил.
Смотрю на Стервятника мимолётно, всё ещё ожидая его реакции, как вдруг замечаю, что на чужом лице проступает понимание. Не такое, когда заранее знаешь, о чём говорит собеседник, другое, когда неожиданно сам для себя складываешь нужные кусочки пазла и получается картинка. Понимание происходит неожиданно, словно удар током. Жёлтые глаза смотрят на меня внимательно, с лёгким удивлением, а Стервятник по-птичьи наклоняет голову в бок, и порванные губы снова растягиваются в какое-то подобие улыбки.
— Ты сильнее, чем думаешь, Пташка, — полушепотом изрекает он, словно говорит это себе, а не мне — сильнее, чем все мы думали.
В палате повисает тишина. Рекс больше ничего не говорит, поворачивается к окну, задумчиво перебирая ключи в связке на поясе, да и я тоже молчу. Присутствие Птичьего Папы ощущается каким-то приятным теплом и спокойствием. Успокаивает. Только сейчас я понимаю, что он всё ещё держит меня за руку, и сдержать довольный смешок не получается. Я слегка двигаюсь на одноместной, не очень удобной кровати, привлекая к себе внимание Стервятника и похлопывая по освободившемуся месту рядом с собой.
Со стороны могло показаться, что моя идея его смущает, но я выросла вместе с Рексом и знаю, что это не так. Он снова слегка усмехается, пододвигается ближе и, тихонько кряхтя, укладывается рядом со мной, приобнимая за плечи, а я снова немного двигаюсь в сторону, чтобы позволить ему удобнее устроить больную ногу. Мы всё ещё ничего друг другу не говорим, но я слышу чужое сердцебиение. Размеренное, тихое, едва доносящееся до моих ушей, но спокойное, полностью перекрывающее практически неслышный шепот Голосов. Мне этого достаточно. Стервятнику не нужно что-либо говорить, чтобы я знала: он понимает. Единственный из всех.