Демидов гоготал над ершистым дедом.
- А ты не гогочи! - грозил мастерко. - Гляди, по рукам хвачу; ну, что опять робишь?..
Демидов был упрям: долго трудился он под началом строгого мастерка и дошел до умельства.
Когда Никита выдал первое литье, Голубок радовался как дитя. Он бойким кочетом носился вокруг домны, распустив бороденку.
Глядя на огненную лаву, воскликнул:
- Удалась на славу! Только пушки лить! Ай да кобылка! Дай я тебя расцелую!
Мастерко бросился обнимать Никиту, но тот повернулся к нему спиной и позвал:
- Ну что ж, идем за мной!..
Он повел дедку в хоромы, и там Юлька вынесла на расписном подносе чару хмельного. Мастерко смахнул шапчонку.
- Вот спасибочко, угодил, Акинфич, - прижмурился он от удовольствия. Из таких рук одна радость испить.
Юлька с улыбкой посмотрела на веселого старичка.
- Вот видишь, дедко, все у меня есть и все удается! - похвастался Никита. - Не роблю я, а каким царством обладаю!
Голубок выпил, поморщился и смело ответил хозяину:
- Годи хвастаться-то! Все у тебя есть: и заводы, и домны, и экие палаты, и красавица-раскрасавица, дай ей, господи, здоровья! С заводами все же, хозяин, всяко бывает. А вот мое мастерство всегда при мне будет. Вот и выходит, я сильнее тебя, барин!
Демидов побагровел. Слова мастерка задели его за живое.
- Это почему же? Что-то недомыслю твоих слов! - сказал он.
- Поднеси еще чару, - попросил старик, - поведаю тебе одно тайное предание.
Ему вновь налили хмельное. Осушив чару, Голубок утер седенькие усы и тихим, размеренным голосом повел рассказ:
- От дедов слышал преданье, а они от прадедов дознались про это. В незапамятные годы русские люди достигли Каменного Пояса и впервые спустились в шахту. И тут свершилось страшное, батюшка. Семь дней и семь ночей непрестанно хлестал огненный дождь. Поднялась буря и погнала из рек и морей сокрушительные валы. И воды смывали верхушки гор и уносили в океаны. Сотрясалось все небесное и земное: помрачилось солнце, скрылся золотой месяц. На все навалилась тьма непроглядная, и от того стало на сердце тошно...
Мастерко перевел дух, взглянул на Демидова и со вздохом продолжал:
- Прост человек, а все же догадался, что неспроста хляби разверзлись и мрак пал на горы. Кому охота идти навстречу своему горю-злосчастью? Отказались холопы спускаться под землю и робить на радость другим. Но сильны хозяева и плетями приневолили людей лезть в кромешную тьму, в недра земные. День и ночь, батюшка, мозолистые руки не знали покоя - все робили и робили. Нет беспросветнее труда под землей, когда гонят тебя без оглядки, без жалости. Подземелья, глубокие и сырые, узкие, что кротовины, губили людей дешевой смертью: то глыба сорвется на трудягу - и прости-прощай тогда свет белый, то вода зальет, то еще какая другая беда настигнет. Все, милый, к одному концу, к одной напасти... И вот в такой поре среди рудокопщиков появился Аким-богатырь. Эх, и человечище: плечист, молодецкой ухватки и своего брата в беде не оставит! И стал он робить, как все кабальные. Известна барская хватка: упустил - плетями засекут, живьем сгноят, вроде как у нас...
Заводчика покоробило, он поморщился и сердито перебил Голубка:
- Ты, старый брехун, полегче! Не больно мути словами...
- Э, милый, так сказка сказывается, так песня поется. Из нее слова не выкинешь! - спокойно ответил старик и, не смущаясь, продолжал дальше: Раз ночью гнал Аким тачку с рудой, а впереди, откуда ни возьмись, навстречу огромный черный бык: рога - дуги, глаза - фонари... Уперся бык в тачку с рудой. Попробуй сдвинь такую силищу! У Акима сердце сжалось, растерялся споначалу. Еле опомнился. "Страшен ты действительно, - говорит ему. - Но не из пужливых я, потому что вспоил-вскормил меня простой народ и силы мне свои передал. Оттого в руках моих и в сердце могущества куда больше твоего". И как двинет тут Аким тачку с рудой, бык и взреветь не успел, разом очутился под колесами и там рассыпался на мелкие искорки, и сразу светло и легко стало на душе...
Заводчик пытливо посмотрел на мастерка.
- Не пойму, что к чему? - невинно спросил он, но дедке по глазам хозяина понял - лукавит он. А все же осмелел и сказал Демидову:
- Как не понять тут. Разумей: во всяком противстве главное - иметь надо разум да молодецкую ухватку, и поборешь тогда любого супостата, хоть и страшен он...
- Но кто ж сей черный бык? - упрямо спросил хозяин.
- А тут уж и мне не сказано и про вас не говорено! - на сей раз уклонился мастерко.
Не по душе пришелся Демидову тайный сказ, нахмурился он, поднялся с кресла.
- Ну, иди с богом, дедко, отблагодарю после, - пообещал он литейщику.
На том и разошлись.
Через неделю, когда Голубок хлопотал у домны, его сманили в каменную амбарушку, там повалили и отхлестали ремнями.
Стегал его Ивашка Селезень - цыганистый бродяга, обревший вдруг силу на заводе. Из распахнутого ворота рубахи варнака лезла густая потная шерсть. И весь он был волосатый, сильный. Оскалив зубы, он бил и приговаривал:
- Смирись, батька! Покорись, хлопотун!..
Отстегав, старика поставили на Ноги. Селезень крикнул:
- Вали, дедко, да боле не попадайся под мою руку! В другой раз отяжелеет она, не сдюжаешь!
Голубок поправил портки, поклонился бродяге и незлобиво спросил:
- Милый ты мой, а скажи, за что отстегали меня, по какой нужде?
Селезень откинул ремень и пояснил:
- Первое, стегали тебя за тайный сказ. Умен Никита Акинфиевич и рассудил, что к чему. Так и сказал: "Не свалить работному Акиму барина черного быка". Учти это, старик, и прикуси язык! А второе - побили тебя, чтобы не возгордился. Хошь ты и хозяина учил, а свое место знай...
Мастерко Голубок опять поклонился:
- Спасибо, милый, за науку! Век не забуду сего денька!
- На том будь здоров! - засмеялся Селезень и вытолкал старика из амбарушки.
5
Прошло только полвека с той поры, когда первые Демидовы и другие заводчики появились на Каменном Поясе, но слава уральского железа далеко перешагнула пределы отечества. Еще не так давно Швеция славилась своим железом и была главным поставщиком его в Англию, а сейчас Россия заняла первое место в снабжении Англии металлами. Демидовские заводы широко развернули "заморский отпуск". К зиме 1745 года очередной демидовский караван стал на зимовку в Твери. На сорока семи судах нагружено было триста двадцать три тысячи пятьсот сорок пять пудов железа, из которого большая часть предназначалась для Англии. В декабре того же года Никита Акинфиевич заключил с английским купцом Вульфом договор, по которому обязался поставить двести тысяч пудов полосового железа, и если "более в оном караване явится все без остатку... Кроме его, Вульфа, оное железо никому не продавать".