Первые дни моей новой жизни на свободе я провела в общественной больнице Вены в отделении детской и юношеской психиатрии. Это было медленное, осторожное вступление в нормальную жизнь, а также первое представление о том, что меня ожидает впереди. Обо мне заботились наилучшим образом, но я находилась в закрытом отделении, которое не могла покинуть. Отрезанная от внешнего мира, в котором я только что нашла спасение, в комнате отдыха я общалась только с больными анорексией девушками и детьми, склонными к самовредительству. Снаружи, за прочными стенами больницы, бушевал ураган общественного интереса. Фотографы забирались на деревья, чтобы первыми поймать меня в объективы своих фотоаппаратов. Репортеры, переодеваясь в одежду медперсонала, пытались проскользнуть в больницу. Моих родителей завалили просьбами об интервью. Как утверждают исследователи СМИ, мой случай стал первым, когда обычно сдержанные австрийские и немецкие журналисты снесли все барьеры. Газеты вышли с фотографиями моего застенка. Бетонная дверь стояла широко открытой. Мое немногочисленное, но дорогое мне имущество — дневники и несколько предметов одежды — бездушно раскидано по комнате мужчинами в белых защитных комбинезонах. На моем письменном столе и кровати красуются желтые таблички с номерами. Я вынуждена была наблюдать, как моя крошечная, так долго скрываемая от чужих глаз личная жизнь выкладывается на титульных страницах. Все то, что мне самой удавалось скрывать от Похитителя, было вытащено на свет божий, где царили собственные представления об истине.
Через две недели после побега я решила положить конец всем спекуляциям и лично изложить свою собственную историю. Я дала три интервью: австрийскому телевидению, самой крупной ежедневной газете страны «Kronenzeitung» и журналу «News».
Перед этим шагом навстречу общественности я со всех сторон получала советы поменять имя и «залечь на дно» и предупреждения, что иначе у меня не останется шанса на нормальную жизнь. Но что это за жизнь, в которой я не могу показать свое лицо, не имею права больше видеться со своей семьей и вынуждена отречься от собственного имени? Что это за жизнь — именно для такой, как я, которая все годы заточения боролась за то, чтобы не потерять себя? Несмотря на насилие, изоляцию, мрак и другие испытания, я осталась Наташей Кампуш. Особенно теперь, после освобождения, я ни за что не отдам это самое важное достояние — мою тождественность. Я вышла под своим полным именем и с открытым лицом перед камерами и осветила некоторые подробности своего заточения. Но вопреки моей открытости мультимедийцы не ослабили хватку, один заголовок сменялся другим, все более абсурдные домыслы доминировали в содержании статей. Видимо, жестокая правда сама по себе не достаточно жестока и нуждается в дополнительном приукрашивании сверх всякой допустимой меры, тем самым лишая меня полномочий толкования пережитого. Дом, в котором я принудительно провела несколько лет, был окружен зеваками — каждому хотелось испытать на себе священный трепет от соприкосновения с жестокостью. Одна мысль, что этот дом может перейти в руки какого-то извращенного поклонника преступника и стать местом паломничества для тех, кто видит здесь осуществление всех своих самых темных фантазий, приводила меня в абсолютный ужас. Поэтому я позаботилась о том, чтобы он не был продан, а предложен мне в качестве «компенсации ущерба». Тем самым я отвоевала часть своей истории и взяла ее под контроль.
В первое время волна сочувствия достигла гигантских размеров. Я получала тысячи писем от абсолютно незнакомых людей, которые вместе со мной радовались моему освобождению. Через пару недель я переехала в общежитие медсестер при больнице, а спустя несколько месяцев — в собственную квартиру. Меня спрашивали, почему я не живу снова с матерью. Но сам вопрос казался мне таким абсурдным, что в голову не приходило никакого ответа. В конечном итоге, это же был мой план — с 18 лет стать самостоятельной, благодаря которому, я и продержалась все эти годы. Теперь я хотела претворить его в жизнь, встать на собственные ноги и наконец-то стать хозяйкой собственной судьбы. Мне казалось, что для меня открыт весь мир: я свободна и могу делать все, что угодно. Все. В солнечный денек купить себе мороженого, пойти потанцевать, продолжить учебу в школе. Удивляясь всему, я совершала прогулки по этому большому, пестрому, громкому миру, пугающему и вводящему в состояние эйфории, с жадностью втягивая в себя каждую малейшую деталь. Было много всего, чего после долгой изоляции я еще не понимала. Вначале нужно было изучить, как этот мир функционирует, как общается между собой молодежь, какие коды и жесты они используют и что хотят выразить своей одеждой. Я наслаждалась свободой и училась, училась, училась. Я потеряла всю свою юность, и теперь мне нужно было столько всего нагнать!