Руки мои, вы ль рогов не пригнули могучего тура?Ведомы ваши дела и Элиде, и водам Стимфалы,И Партенийским лесам. Был доблестью вашей похищенВоинский пояс с резьбой, фермодонтского золота; вамиВзяты плоды Гесперид, береженые худо Драконом.Противостать не могли мне кентавры, не мог разорительГорной Аркадии – вепрь, проку в том не было Гидре,Что от ударов росла, что мощь обретала двойную.Разве фракийских коней, человечьей насыщенных кровью,Я, подойдя, не узрел у наполненных трупами яслей,Не разметал их, узрев, не пленил и коней и владельца?В этих задохшись руках, и Немейская пала громада.Выей держал небеса. Утомилась давать приказаньяВ гневе Юнона; лишь я утомленья не знаю в деяньях!Новая ныне напасть, – одолеть ее доблесть бессильна,Слабы копье и броня; в глубине уж по легким блуждает,Плоть разъедая, огонь и по всем разливается членам.Счастлив меж тем Эврисфей! И есть же, которые верят,В существованье богов!» – сказал, и по верху ЭтыВот уже шествует он, как тур, за собою влачащийВ тело вонзившийся дрот, – а метавший спасается бегством.Ты увидал бы его то стенающим, то разъяренным,Или стремящимся вновь изорвать всю в клочья одежду,Или валящим стволы, иль исполненным гнева на горы,Или же руки свои простирающим к отчему небу.Лихаса он увидал трепетавшего, рядом в пещереСкрытого. Мука в тот миг все неистовство в нем пробудила.«Лихас, не ты ли, – вскричал, – мне передал дар погребальный?Смерти не ты ли виновник моей?» – а тот испугался,Бледный, дрожит и слова извинения молвит смиренно.Вот уж хотел он колена обнять, но схватил его тут жеГневный Алкид и сильней, чем баллистой, и три и четыреРаза крутил над собой и забросил в Эвбейские воды.Между небес и земли отвердел он в воздушном пространстве, —Так дожди – говорят – под холодным сгущаются ветром,И образуется снег, сжимается он от вращеньяПлавного, и, округлясь, превращаются в градины хлопья.Так вот и он: в пустоту исполинскими брошен руками,Белым от ужаса стал, вся влажность из тела исчезла,И – по преданью веков – превратился в утес он бездушный.
Ныне еще из Эвбейских пучин выступает высокоСтройной скалой и как будто хранит человеческий облик.Как за живого – задеть за него опасается кормщик, —Лихасом так и зовут. Ты же, сын Юпитера славный,Древ наломав, что на Эте крутой взрасли, воздвигаешьСам погребальный костер, а лук и в уемистом тулеСтрелы, которым опять увидать Илион предстояло,Сыну Пеанта даешь. Как только подбросил помощникПищи огню и костер уже весь запылал, на вершинуГруды древесной ты сам немедля немейскую шкуруСтелешь; на палицу лег головой и на шкуре простерся.
Был же ты ликом таков, как будто возлег и пируешьМежду наполненных чаш, венками цветов разукрашен!Стало сильней между тем и по всем сторонам зашумелоПламя, уже подошло к его телу спокойному, он жеСилу огня презирал. Устрашились тут боги, что гибнетОсвободитель земли; и Юпитер с сияющим ликомТак обратился к богам: «Ваш страх – для меня утешенье,О небожители! Днесь восхвалять себя не устану,Что благородного я и отец и правитель народа,Что обеспечен мой сын благосклонностью также и вашей.Хоть воздаете ему по его непомерным деяньям,Сам я, однако, в долгу. Но пусть перестанут боятьсяВерные ваши сердца: презрите этейское пламя!Все победив, победит он огонь, созерцаемый вами.Частью одной, что от матери в нем, он почувствует силуПламени. Что ж от меня – вековечно, то власти не знаетСмерти, и ей непричастно, огнем никаким не смиримо.Ныне его, лишь умрет, восприму я в пределах небесныхИ уповаю: богам всем будет подобный поступокПо сердцу. Если же кто огорчится, пожалуй, что богомСтанет Геракл, то и те, хоть его награждать не желали б,Зная заслуги его, поневоле со мной согласятся».Боги одобрили речь, и супруга державная дажеНе омрачилась лицом, – омрачилась она, лишь услышавСамый конец его слов, и на мужнин намек осердилась.А между тем что могло обратиться под пламенем в пепел,Мулькибер все отрешил, и обличье Гераклово сталоНеузнаваемо. В нем ничего материнского болеНе оставалось. Черты Юпитера в нем сохранились.Так змея, обновясь, вместе с кожей сбросив и старость,В полной явясь красоте, чешуей молодою сверкает.Только тиринфский герой отрешился от смертного тела,Лучшею частью своей расцвел, стал ростом казатьсяВыше и страх возбуждать величьем и важностью новой.И всемогущий отец в колеснице четверкой восхитилСына среди облаков и вместил меж лучистых созвездий.