– Ясно, сэр. И что мы сейчас будем делать?
– А ничего. Так как до того, как мы увидим сам корабль, и поймём, сможем ли мы как-то использовать его, заняться нам абсолютно нечем. Поскольку все запасы и оборудование модуля проверялось и подзаряжалось всего неделю назад, перед стартом с Ареса, чинить или доделывать здесь и сейчас нам ничего не надо. Просто мы с членами экипажа посчитали, что нужно, чтоб вы все были в курсе наших возможностей. И действий. И настроились на то, что нам всем вскоре может предстоять работа. Тяжёлая и кропотливая. По переоборудованию чужака под наши цели. Портативные сварочные агрегаты, резаки, конвертер, трубы, автоматическая система рекуперации воздуха, и прочие нужные автоматы, комплектующие и инструменты, у нас есть.
– Понятно, сэр. – Полонски дёрнул щекой, – Насчёт переоборудования вот только… А вдруг корабль окажется настолько чужим, что оно окажется невозможным?
– Не думаю. Кем бы ни были те, кто его построил, тот факт, что они применяли сталь или железо, сильно ограничивает возможные конструктивные решения. И наверняка он спроектирован в соответствии с основными принципами, общими для всех устройств из этого материала. И требованиям к безопасному проживанию там живых существ.
То есть – небольшие (Ну, сравнительно!) отдельные помещения, и обязательные несущие переборки для придания прочности, должны иметься и там. А раз так, мы можем постараться найти хотя бы несколько помещений, не слишком сильно пострадавших от времени, и возможной катастрофы. Изолировать эти помещения от остального, явно немаленького, пространства чужого корабля. И оборудовать там с помощью наших приборов и устройств по возможности удобное временное жильё. Ещё вопросы?
Теперь руку поднял Гуннар Расмуссен, угрюмого вида швед с окладистой бородой. (Которую он, по слухам, сбривал только когда оказывался дома – в родном Кунбергене. Такая вот «примета».) Тон шестидесятилетнего ветерана был откровенно ироничным:
– Насколько я понял, дела у нас – швах. Оказались мы в настоящей космической заднице. Проще говоря – …опе! Дыре. И сейчас чешем, поджав хвост, и надеясь на чудо, к первому попавшемуся куску железа, который весит в сто раз больше, чем эсминец Флота. И вероятно является потерпевшим крушение кораблём. Но даже если и так! Кто сказал, что он потерпел крушение?! И если и не отвечает на сигналы, и не включает движки, так, может, просто от того, что не считает нужным? И его экипаж вовсе не будет рад, если мы подлетим, причалим, нагло влезем, и начнём орудовать в его помещениях?!
– Разумеется, Гуннар, всё может оказаться и так. Но вы верно подметили. Нам просто некуда деваться. И если мы хотим выжить, то должны хотя бы постараться сделать то, что мы и собираемся сделать! И попробовать договориться с чужаками. – Назаров старался отвечать спокойно и рассудительно, но видел, что бурильщик с сорокалетним стажем всё так же хмурится, – Всё-таки оказание помощи терпящим бедствие – прямой долг любых разумных существ! Или…
Вас что-то ещё беспокоит? – Назаров видел, как сопит пожилой швед, и раздуваются его ноздри, – Так спрашивайте!
– Беспокоит… Ха!.. Беспокоить-то оно беспокоит… Только вот вряд ли вы сможете на это ответить. Кажется мне – вот такая у меня вредная и подозрительная натура! – что неспроста взорвался наш «Дональд Трамп»! Причём – именно здесь, в месте, где вокруг на десятки парсеков – пустота! Посудина-то наша повидала, как говорится, виды, а уж про реактор военного корабля и говорить нечего! Никогда он сам не взорвался бы ни с того, ни с сего! Там же – сотня систем для подстраховки и сигнализации!
Ветеран замолчал, отдуваясь, но Назаров решил прояснить ситуацию до конца:
– У вас только подозрения… Или вы имеете в виду что-то конкретное, Гуннар?
– Да, если уж на то пошло, сэр, имею! Конкретное. Хоть и выглядит, как параноидальный бред. Ну, или шиза. Я… – Гуннар сглотнул, затем моргнул. Прищурился, – Слышал голоса. Тут. – теперь седовласый ветеран постучал себя скрюченным указательным пальцем по виску, – И один из голосов приказывал выдвинуть из активной зоны защитные стержни. А другой – это был находящийся тогда на вахте в реакторном отсеке Ларс Паульссон! – отказывался, орал, матерился. Потом – выл. И плакал. И наконец вынужден был уступить… Похоже, ему кто-то сделал очень больно!