Памяти моего земляка
полного кавалера ордена Славы
Михаила Захаровича Дремлюги
Резерв в бою Важней, чем удальство.
Не столь от дикой злобы, сколь от страха,
Рыдало и рычало естество
Смердящих танков на краю оврага.
Уже с десяток «тигров» насчитал,
А там – пехота, бронетранспортёры,
И в воздухе – оскаленные своры
Стервятников, метающих металл.
- Да тут, ты посмотри – все виды войск!
Весь чёртов вермахт! Эдакая сила –
И прёт сюда! Что ж, подходи… не бойсь…
(Вот только бы снарядов нам хватило!)
Он приобнял ещё холодный ствол.
(Расчёт готов. Радист настроил рацию.)
- Вот так… чуть-чуть…
На близкую дистанцию…
В упор… Огонь! –
И вздыбился простор.
И что важней – резерв ли, удальство,
Не рассуждал он: в средоточье грома,
В огне, в крови он бил врага в лицо,
Рукотворя обвал металлолома…
А после им апрель намёл сугроб
Степных цветов – поклон родного юга…
И вытер слёзы Михаил Дремлюга,
Кубанский очень мирный хлебороб.
Колючих трав немолодая поросль
Осунулась, припала к колее.
Мороз уже прошёлся по земле,
И ветры, заплутав, снижая скорость,
Кружатся, вязнут в пепле и золе
Стерни сгоревшей, в холоде закатов,
В скрипучей дрёме кряжистых дерев.
И близостью зимы переболев,
Не помышляешь отделить себя ты
От зябкой участи забытых Богом птиц,
Не улетевших от родных криниц,
Бедующих средь камышей косматых,
По ерикам, вдоль балок, близ станиц,
У плёсов, где следы былых границ,
Где быль и боль избыты и разъяты…
Где старые редуты и кресты –
Седая память нашей правоты…
Короток и недолог
День и закатно мглист.
Ветер в оконных створах,
И на карнизах голых
Пляшет последний лист.
Говор поленьев, танцы
Старых газет в печи.
Лирика века. Стансы!..
Что там? Кейфор? Албанцы?
Негры-американцы?..
Раненый мул кричит?..
Гильзы, щебёнка, ворох
Ржави, крысиный визг.
Короток и недолог
День твой – и дёшев порох…
И на карнизах голых
Осатаневший Молох
Пляшет
Свой брейк,
Свой твист…
Самих себя
Мочить в сортире,
Гонять не крыс, так вороньё…
Мы продолжаем в этом мире
Своё житьё, своё бытьё.
И продолжает мир усталый
Житьё-бытьё своих небес,
Где ввечеру закаты алы,
А по ночам пустые скалы
Неспешный обживает лес,
Чтобы вот так вот, осторожно,
Наперекор всему, вразрез
С судьбой, накликанной безбожно,
И всё возможно!..
И всё, наверное, возможно –
В стране чудес,
В стране чудес…
И нет давно ни тайны, ни вопроса,
Ни тихой мглы, где затаился гром,
Нет ничего, что прямо или косо
Не выхвачено было б чьим-то острым
Или тупым, но въедливым пером.
Но ты всё бродишь там, в своём тумане,
Ломая строчки, рифмы теребя,
И странен,
И почти что иностранен –
Компьютероязычный графоманин…
И лист слетевший, и упавший камень
Счастливей и талантливей тебя.
Нашедши – радуйся,
А потеряв – не плачь.
Будь счастлив малостью,
Ну а люби – без меры.
Вот только горизонты обозначь
И не превысь миров своих размеры.
Не по грехам Господь к нам милостив…
Нам застят разум доллары и евры,
И глупостей, нелепостей шедевры –
Всё на излом, на вывих, на разрыв.
Мир на глазах меняется.
Угрозно
Неслыханное прёт обвалом гроз, но
Нам недосуг, нам треплет слух мотив
Привычный наш –
Авось да обойдётся,
Притерпится, убудет,
Рассосётся…
Не по грехам Господь к нам милостив!..
И не всегда простое гениально!
И простота, что хуже воровства,
В глазах твоих прохладна и зеркальна,
Как этот снег, не помнящий родства.
Всё просто –
Снег, и лёд трещит, где тонко,
И время позабыть про чудеса:
Полозья – разогнуть из колеса,
Тулуп – скроить (сварганить из дублёнки),
Скользить впотьмах по утреннему льду
И снег ловить губами на лету,
И вновь в твою поверить правоту…
И услыхать
Капели голос тонкий
В январских стужах…
В будущем году…
Там-там любви ещё грохочет в джазе
Ночных страстей, а мне тащить назад
Сдуревшее в слепом своём экстазе
Фоно, что было взято напрокат.
Уймись и не пытайся сотворить
Храм, где царят блаженство и нирвана!
Обвальный листопад самообмана
Пора уже очнуться и забыть.
Пришло нам углубляться в тишину,
Прислушаться к снегам,
Вникать в звучанье
Последних вьюг,
В которых узнаванье
Дорог в твою смиренную весну.
И время знать,
Что все мы – твари Божьи:
И зверь, и камень,
И всему венцом –
Замшелый дуб с расколотым изножьем
И старческим морщинистым лицом.
Над ним – просторы,
Стороны и страны,
И дремлют облака…
И я усну…
И пусть себе блаженство и нирвана
Пасутся,
Постигая тишину.
Завечереет, сыростью повеет,
Закаплет –
И Москва слезам поверит.
И зарыдает в голос – дура дурой.
И обрастёт косой архитектурой
Дождя,
И кособоко разбредётся
Вдоль площадей, где плесневеет бронза,
Где сняли нимб с чела Победоносца
И стал Святой Егорий просто Юрой…
Нам это ну, конечно, отольётся –