— Да впусти же меня, во имя всего святого! — воскликнула она.
Он сдулся и сложился куда-то вбок. Она увидела, что в комнате темно, что освещают ее лишь отблески уличных фонарей. Она поставила сумку на пол.
— У вас что, керосин кончился? — спросила она.
И тут она услышала его, тоненький ручеек звука, скрытый орущим радио. Она взглянула на Папашу Лютню в ожидании объяснений, но тот лишь пожал плечами и кротко улыбнулся.
Сердце у нее упало. Проститутка. Певичка такого оперного калибра, что заглушить ее крики сможет разве что десять радио на предельной громкости. Схватив метлу, Большая Матушка пошла на звук к спальням. У первой двери она заглянула внутрь и увидела двух младших сыновей спящими чуть ли не друг на друге, словно на северной стороне кровати они спасались от снов. Она направилась дальше, в кабинет Папаши Лютни. Да как он посмел? Она ему нос разобьет, она ему все остатки волос повыдерет, она… Дверь была закрыта, но звук все равно проскальзывал наружу, как вода, перелившаяся через край стакана. Она повернула ручку и толкнула дверь от себя.
В дальнем углу комнаты тускло горели две лампы. Она посмотрела в направлении света. Воробушек сидел за отцовским столом, занеся ручку над длинным листом бумаги. Бумага, в сущности, была везде — на кресле, на ковре, водопадом ниспадая со стола; повсюду валялись скомканные листы и залитые чернилами страницы. На патефоне крутилась пластинка.
— В этом доме что, все мужчины сошли с ума? — осведомилась она наконец, опуская метлу.
Сын опустил глаза и выжидательно уставился на разбросанные листки, словно те могли ответить за него.
— Мне покинуть этот дурдом и вернуться во вменяемое — да, восхитительно вменяемое! — село?
— Ох, — сказал Воробушек, когда никто больше не отозвался. — Нет.
— У нас тут небольшое, сиречь — маленькое и неважное, учебное задание, — сказал Папаша Лютня.
Это чудовище, Песнь Народа, подошел сзади и стоял у нее за спиной.
— Задание! В темноте сидеть, как в пещере? — осведомилась Большая Матушка. — Проверить, как быстро вы оглохнете от госрадио?
Папаша Лютня мягко втолкнул ее в комнату и закрыл за ними дверь.
— Беспокоиться не о чем, — сказал он. — Просто дело в том, что некоторые наши интересы — кое-какие музыкальные вкусы — лучше не делать всеобщим достоянием.
Она подняла с пола листок бумаги и поднесла его к здоровому глазу. Она вглядывалась в цифры, бежавшие вверх и вниз по странице, цифры от единицы до семи, линии и точки, вздымавшиеся, как лестницы, аккорды. Они переписывали музыку в цзянпу.
— Учебное задание? — с сомнением произнесла она.
— Сверхурочное, — сказал Воробушек.
Лицо у него было перемазано чернилами.
— Но зачем?
Вокруг них слабо кружила музыка из патефона, добавляя к разговору собственные мысли. Барочные сооружения, которые так любил ее сын, Гольдберг-вариации Баха. Воробушек теперь стоял рядом с ней — уже такой высокий. И когда только этот ребенок успел вырасти? Только вчера он еще бегал под столиками в чайных в грубой зеленой шапочке, которую она ему связала, и ушки шапочки хлопали его по ушам.
— Для удовольствия, — тихо сказал ее сын.
— Да, — сказал Папаша Лютня, словно это слово упало к ним с неба. — Для удовольствия!
— Но где тут польза? Если вам нужны ноты, то почему ты просто не отведешь своего сына к Старому Чжану? Цзянпу для малышей и певичек из чайных, не для студентов консерватории.
Пластинка продолжала крутиться, вырабатывая в воздух музыкальные фразы, и она поняла, что муж и сын ее не слушают — они слушают пластинку.
— Я устала, — отрывисто сказала она. — И я спать. Не дергайте меня.
Она развернулась и вышла из комнаты — как раз когда музыка разразилась букетом звуков, пролившись на нее, как фальшивые аплодисменты. Она закрыла за собой дверь.
Всю ночь, под прикрытием орущего радио, по дому ручейком струилась музыка. Она слабо доносилась и до Большой Матушки, когда та лежала сперва на левом боку, а потом на правом, на животе, на спине или поперек кровати. Наконец она тихонько выбралась из комнаты и прокралась в кровать к мальчикам. Летучий Медведь спал крепко, подвернув стопы и оттопырив большие пальцы, но милый Да Шань переполз через кровать, чтобы быть к ней поближе. И этот тоже слишком быстро вырос. Он неловко вкатился к ней в объятия.
— Я рад, мама, что ты дома, — сонно сказал он.
Вцепился ей в руку и не отпускал, напомнив Большой Матушке Завитка и ее малютку-дочь, и тот жесткий канг, и тихо вьющийся дым сигарет Вэня Мечтателя.