Лла Нунгу тихонько дремала возле очага, и лла Ниахате не стала её будить: сама выпустила, пускай и с опозданием, отчаянно вопящую Однорогую (вот ведь отродье бога-паука!), и коза резво припустила по улице.
— Пастбище найдёт, не потеряется, — пробормотала лла Ниахате... и застыла, встретившись взглядом с хха Афуоле.
Интересно, сколько времени кузнец торчит возле её дома? Он хоть немного успел выспаться? Судя по одежде — вряд ли.
Ночью хха Афуоле здорово помог, поэтому лла Ниахате решила быть с ним любезной.
— Думела, хха. Заходи в дом, выпьем чаю редбуш. Расскажешь, зачем пришёл.
Кузнец, однако, остался стоять на месте. Выражение лица его было самым решительным. С таким идут на битву, внезапно подумалось лла Ниахате.
— Эй, хха Афуоле, да что случилось-то? Неужто тебя вчера умокву потерял, и теперь ты и ходить не можешь, и дара речи лишился?
На подначку кузнец не отреагировал. Стоял прямо, затем внезапно отвесил поклон, переломившись в пояснице и заставив лла Ниахате испуганно отпрянуть.
— Лла, я обязан попросить тебя сосватать мне женщину. Лучшую женщину в мире.
В сердце лла Ниахате словно оборвалась невидимая струна. Стало холодно и пусто. Лучшую женщину, значит? Ну-ну.
Впрочем, хорошо уже и то, что умокву этого мерзавца не покусал. Она, лла Ниахате, совсем никому не желает зла. Даже дураку, стоящему перед ней.
А кузнец всё говорил и говорил, будто не замечая, каким отстранённым стало лицо собеседницы.
— Она прекрасна, лла. Она похожа на полноводную реку в сезон дождей, готовую напоить собой даже пески пустыни. Её сердце — сердце львицы, верной в любви, милостивой к близким и безжалостной к врагам. Её тело... — тут кузнец запнулся и скороговоркой пробормотал: — Тело тоже идеально. Она...
Хха Афуоле выпрямился во весь немаленький рост, набрал в грудь воздуху и почти выкрикнул:
— Она сваха в Одакво, и небеса не видывали свахи и женщины лучше неё! И зовут её...
Лла Ниахате слушала и чувствовала себя так, словно её омывает тёплыми водами река, упомянутая кузнецом. Солнце не жарило, а ласкало кожу, и день был таким чудесным, что чудесней его не бывало в мире!
— Имя ей лла Халима Акуба Ниахате, — закончил кузнец, а затем понизил голос и умоляюще поглядел на собеседницу: — Так что, лла, сосватаешь мне её?
Прежде чем ответить, лла Ниахате улыбнулась, и улыбка её была шире, чем сама Великая Гхайнна, которая, как известно, имеет в ширину восемьдесят фарсахов.
— Я подумаю, кузнец, — наконец ответила она. — Сложную ты мне поставил задачу, немало времени на неё уйдёт...
— Но разве ты не лучшая сваха в Одакво? — возразил хха Афуоле и тоже улыбнулся — весело и с явным облегчением. Затем рассмеялся, и лла Ниахате присоединилась к этому заливистому смеху.
А сверху на них смотрел Отец-Солнце, даруя своё благословение тем, кто может светиться от счастья, невзирая на козни всех злых духов.