От прежней меня не осталось ничего. Я смотрела, как во мне рос наш сын. Просто смотрела, не замечая за собой особой радости. А муж… все чаще я ловила на себе его отчаянные взгляды, когда он безрезультатно бился о глухую стену, которую я по кирпичику выстроила между нами.
Все больше отстранялась и леденела сердцем.
На ночь закрывала двери в спальню, зная наверняка, что он дежурит под ними.
В одну из таких ночей я проснулась от сильной боли. Начались схватки, да настолько сильные и частые, что сдержаться и не застонать у меня, увы, не получилось. Дверь моментально дернулась.
— Дара, открой.
Я еще раз застонала, чувствуя, как по ногам стекают воды.
Веррион вынес дверь, разбудив всех вокруг, и, подхватив меня на руки, понес на первый этаж в комнату, которую подготовили специально для этого дня.
Я не сопротивлялась. Только вжималась в него все сильнее, хватая ртом воздух.
А дальше началась бесконечная боль.
Калейдоскоп картинок, состоящих из заботливых фраз Греты и взгляда Верриона, наполненного непередаваемым ужасом.
Он наотрез отказывался покидать комнату, как бы ни ругалась на него Грета.
Сидел рядом, держа меня за руку, и все больше бледнел, когда я кусала губы в кровь, силясь как можно скорее вытолкнуть в этот мир нашего сына.
Бегал за горячей водой, менял тряпки и постоянно рычал на целителя, что никак не мог облегчить мою боль, используя всевозможные кристаллы.
Виан появился через двенадцать часов. Громко закричав, он, для такого малютки, довольно сильно и смело заявил миру о своем появлении.
Веррион замер, глядя на то, как целитель осматривал сына. А после того, как меня искупали, переодели, а сына положили на грудь сладко сопеть, давая возможность отдохнуть после тяжелых родов, я впервые посмотрела на Верриона как на отца и осталась удовлетворенной. Уверенность, что из него получится лучший родитель, засела в моей голове прочно и, главное, всецело. А как на мужа… сухо кивнула, поблагодарив тем самым за поддержку, и все. Выдавить из себя какие-либо другие эмоции не получалось, как бы ни силилась, понимая, что поступаю не совсем правильно, руша и без того шаткие отношения.
Он тяжело вздохнул и вышел, аккуратно прикрывая за собой дверь. Приходил каждый день. Интересовался моим самочувствием и здоровьем ребенка.
Нянчился с сыном, гулял, улыбаясь ему так ласково, что даже у меня щемило сердце от умиления.
Все так же дежурил по ночам возле нашей с малышом спальни. Но… но это НО все больше увеличивало пропасть между нами.
Мы почти не разговаривали друг с другом.
Пока однажды к нам не приехал метаморф.
Его появление внесло в мою жизнь частичку света. Забываясь за ежедневными делами, я совсем перестала улыбаться.
А он, с его улыбкой, искрящимися зелеными глазами, заглядывающими в самое сердце… Я безумно рада была его видеть.
— Как мама?
Он закатил глаза.
— Ее бурная деятельность меня иногда пугает.
После того как между черными и дикими был провозглашен мир, границы убрали, оставляя за дикими выбор, обустраиваться на землях черных или остаться жить там, где они родились и выросли. Черные драконы не сразу приняли новые правила и законы. Но император быстро пресек недовольных. И сумел на своем печальном примере донести до каждого, что жить теперь мы будем только так, а не иначе.
Дикие постепенно переселялись на наши земли. И даже умудрялись находить своих истинных среди драконов. Что вводило в ступор некоторых закоренелых вельмож.
Мама продолжала кочевать по землям, собирая диких, спасая их от голода и нищеты. Иногда приезжала ко мне.
Такие времена я вспоминала с теплотой. Потому что мы сумели преодолеть с ней все разногласия.
Но не с Веррионом.
В тот день, когда Ник приехал, несмотря на его кажущуюся веселость, я все чаще ловила на себе его хмурые взгляды.
— Дара, что между вами происходит? Веррион как привидение ходит по дому. Да и ты, смотрю, не шибко счастлива.
Я пыталась отшутиться. Но, видимо, долгое молчание и внутреннее напряжение, скапливающееся не один месяц, выплеснулось наружу. Я не выдержала, расплакалась, захлебываясь собственными слезами, рассказывая Нику, что чувствую.
Что не могу простить Верриону тот обвал. Что когда лежала под завалами, погребенная заживо, впервые осознала, что муж, который должен беречь свою жену, попросту оставил меня там погибать. Что его несдержанность и злость всегда причиняли одну лишь боль. Что тот случай стал последней каплей и я выдохлась… опустошилась, переливаясь через край.