Глава 30
Линн прижала руки к цементу, готовясь вскочить на ноги, когда ярость затуманила глаза Паркера. Очевидно, она совершила ошибку, напомнив ему о том, каким беспомощным он был в детстве. Но опять же, он ведь сумасшедший. Она почти уверена, что каждая тема способна вывести его из себя.
Кроме того, попытки утихомирить его не давали ей возможности сбежать. Может быть, если она разозлит его, это…
Она не знала, чем. Но чем дольше она сидела на промерзшем полу, тем больше вероятность, что ее ноги снова затекут.
— Когда Карл стал Паркером Боуэном?
Он напрягся, и на секунду она испугалась, что надавила слишком сильно. Паркеру явно удалось отделить ребенка, которым был, от мужчины, которым он стал. Не раздвоение личности. Но нерушимый барьер, который не давал ему утонуть в боли прошлого.
Она хотела, задеть его, а не довести до бешенства.
Его нос раздулся, как будто Паркер глубоко вдохнул, а затем он с удивлением заставил себя ответить на ее вопрос.
— Когда я поступил в колледж. Мое второе имя — Паркер, а девичья фамилия матери Боуэн, так что сменить фамилию не составило труда.
— Ты начал новую жизнь?
— Таков был план.
Она изучала его точеные черты лица и блестящие темные волосы. На первый взгляд он выглядел вполне обычным. Не то чтобы она ожидала, что убийца будет красться по городу в черном плаще и хоккейной маске. Но, конечно, такое зло должно оставить хоть какой-то след на поверхности?
— Что-то пошло не так?
Он медленно кивнул, его глаза смотрели отрешенно, как будто Паркер вспоминал тот момент, когда решил стать серийным убийцей.
— Все началось со снов.
— О монстре?
Он вскинул руку в знак отрицания.
— Нет. Он умер и исчез. Он никогда не приходит в мои мысли.
— Что тебе снилось?
— Кровь на снегу.
Линн пронзила острая дрожь. Не только от его слов, произнесенных шепотом, но и от образа, возникшего в ее сознании.
Испуганная женщина, чья жизнь прошла под знаком насилия.
Она с трудом проговорила:
— Твоя мать?
— Да.
— Ты сожалел о том, что сделал с ней?
Он дернул головой в ее сторону, казалось, удивленный вопросом.
— Сожаление? Нет. Я…
— Ты что?
Странная, дразнящая улыбка искривила его губы.
— Я фантазировал о том, чтобы сделать это снова.
Отвращение накатило на Линн с физической силой.
— Ох.
Он повернулся, продемонстрировав больное удовольствие, от которого его лицо светилось под флуоресцентным светом. Внезапно зло стало слишком легко увидеть.
— Это было так прекрасно. Ее обнаженное тело, лежащее под лунным светом, темная лужа крови, окрашивающая снег.
— Прекрасно? — выдохнула она.
— Я хотел увидеть это снова, но в тот момент моей жизни все еще надеялся, что смогу быть нормальным. — Свечение померкло, его губы сжались. — Поэтому я старался очистить душу от темных желаний.
Линн сдвинулась назад еще на дюйм. Она практически достигла краев светового поля.
— Что значит «очистить»?
Он широко взмахнул рукой, возвращаясь к своим размашистым жестам человека, выступающего на сцене.
— Вместо того, чтобы совершать восхитительно злые поступки, которые наполняли мои сны, я описывал их в письмах.
Линн не пришлось гадать, куда он отправил эти письма.
— Рудольф.
— Да.
Жалость к отцу Кира терзала сердце Линн. Старик не только вынужден был оставить работу, которую любил, отдав все силы на защиту жителей Пайка, но и впал в глубокую депрессию, которая только усугубилась из-за издевательских писем от сумасшедшего. Письма стали прямым напоминанием о том, что жизнь редко бывает справедливой.
— Почему он?
Паркер вскинул бровь, услышав нотки гнева в ее голосе.
— Он был моим спасителем. Единственный человек, который поборол моих демонов.
— И в награду ты осыпал его злобными письмами?
Паркер вскинул брови, предсказуемо обиженный ее едва скрываемым презрением.
— Он ведь гордился тем, что помогал нуждающимся?
Линн стиснула зубы. Она должна проявлять осторожность. В конце концов, письма, которые Паркер посылал Рудольфу, не самое худшее из его преступлений.
— Наверное, — пробормотала она.
— Кроме того, у него имелись свои демоны. — Паркер пожал плечами с откровенным безразличием. — Кто мог лучше понять моих?
Смирившись с тем, что Боуэн не способен испытывать угрызения совести за причиненную им боль, Линн задала вопрос, который не давал покоя с тех пор, как он сказал ей, что уехал жить к своей тете в Мэдисон.