ГЛАВА 5
Дела у Джастины шли просто замечательно. Она приехала в Голливуд совсем недавно, но уже сняла себе небольшой домик, который понравился ей тем, что был очень уютным и очень красиво и удобно обставленным. И находился он недалеко от студии. Неделя после приезда ушла на обустройство, на оформление контракта и на улаживание всяких других проблем. За это время она, будучи по характеру очень общительной, уже успела обзавестись целой толпой приятелей и приятельниц. Джастина постоянно ловила себя на мысли, что ей нравятся эти люди, нравится их манера держаться и оптимизм, безусловно присущий американцам как нации. Условия работы, предложенные ей, полностью устраивали Джастину. Хотя сумма, указанная в контракте, оказалась не такой уж большой — если бы она настояла, то могла бы повысить ее, — но деньги для Джас сейчас стояли на втором месте. А на первом была работа. Сценарий, она в этом утвердилась, прочитав его еще не раз, оказался действительно очень интересным, и Джас просто с головой ушла в работу. За кажущейся обыденностью сюжета скрывались великолепно выписанные сценаристом характеры. Психологические линии поведения героев были выверены до мелочей, и Джас вдруг поняла: эта роль может стать поистине одной из ее лучших работ. Все вокруг вызывало у нее изумление. Она никогда даже не приближалась к кинопроизводству, поэтому ее поражали масштабы съемок, количество денег, которое тратилось на фильм. Здесь все было совершенно иначе, чем в театре. Голливуд не имел ничего общего со степенным Лондоном, и Джас это пришлось по душе. Американцы ничего не откладывали в долгий ящик. Если в процессе съемок кому-нибудь приходила в голову свежая идея, то ее тут же начинали пробовать. Джастину удивлял и финансовый подход к производству фильма. Продюсеры могли, не особенно препираясь, дать деньги на постройку в павильоне целого городка прошлого века, но яростно отстаивать лишнюю пару обуви, закупленной для съемок. В этом было что-то непонятное для Джас, привыкшей как раз к обратному. Клайд был антиподом голливудских финансистов. В обоих случаях можно было отыскать свои плюсы, и Джас не решилась сравнивать, какой из них лучше. Зато она с любопытством наблюдала за тем, как возводятся в павильонах порой просто грандиозные по размаху декорации, как шьются костюмы и как художник-костюмер ругается с портными из-за пуговицы, пришитой ниже, чем он отметил на эскизе. Довольно скоро Джастина почувствовала себя на студии «Парамаунт», как дома. Ей нравился этот мир. Нравился тот заряд бодрости и неистощимой энергии, который пропитывал здесь все. Джас словно попала совсем в другую жизнь. Жизнь, о которой она почти ничего не знала раньше и которая покорила ее. Можно сказать, что это была любовь с первого взгляда. Все дни напролет уходили у нее на подготовку к съемкам. Сначала были репетиции. Потом она ездила примерять готовящиеся для нее костюмы. Нужно было посещать парикмахера, делавшего прически для фильма, и пробовать грим. И еще массу других мелочей приходилось ей переделать за день. К вечеру она уставала так, что просто валилась с ног. И придя домой, предварительно отказавшись, сославшись на усталость, от всех приглашений, которые получала, она наскоро ела и, немного посмотрев телевизор или почитав, лежа в постели, засыпала. А на следующий день все начиналось снова. И от всего этого кружилась голова. Киножизнь походила на какой-то яркий, праздничный маскарад. И несмотря на ее, к сожалению, уже немолодой возраст, Джастина с удовольствием принимала в нем участие. Однако по прошествии некоторого времени она поняла, что это лишь внешняя сторона жизни. И что здесь, как и в любом месте на земле, существуют свои трудности, проблемы и много всяких неприятных вещей. В один из дней Джастина получила письмо от Барбары. Очень краткое, но пронизанное чувством любви к матери. Дочь писала, что дела идут хорошо, и приглашала Джастину приехать к ней в гости и посмотреть, наконец, как она живет. В самом конце письма девушка вскользь упомянула, что у нее есть важная новость, которую ей хотелось бы сообщить и обсудить только при личной встрече. И Джас в ответном послании написала, что постарается скоро вырваться и навестить ее. Но не раньше чем через месяц. «Сейчас, — писала она, — это совершенно невозможно. Кино — это что-то ужасное. Ни минуты покоя, ни секунды личного времени. Но я получаю удовольствие от этой работы. Хотя, при первой же возможности, обязательно приеду». Иногда она писала Лиону, а он в ответ присылал пространные, очень нежные и прочувствованные послания. Его насыщенные юмором письма помогали Джас, придавали ей новые силы тогда, когда, казалось бы, их не осталось ни капли и черпать их неоткуда. Но, несмотря на жесткий, больше похожий на гонку, чем на съемки, график работы, Джастина была довольна жизнью. Однако, сколько бы времени она ни отдавала работе, семья и благополучие ее детей все равно оставались на почетном месте. Джас понимала: обе ее дочери уже достаточно взрослые девушки. Они совершают поступки, соответствующие их внутренним убеждениям и, в любом случае, ей придется волноваться за своих девочек, главное, чтобы с ними все было нормально. Чтобы они не угодили в какие-нибудь передряги. Особенно же это касалось Элен. Помня о своей, тоже, кстати, не самой спокойной молодости, Джастина беспокоилась за нее куда больше, чем за рассудительную и более сдержанную в поступках Барбару. Тем не менее, ее радовало то, что в последние несколько месяцев тон писем Элен как будто изменился, став более взрослым. Правда, Джастину несколько огорчал тот фаю, что Элен почти не пишет о своей жизни, а если и затрагивает эту тему, то очень быстро прерывает ее. Она была скупа на слова, касающиеся ее обыденных дел, но зато с большим восторгом писала о работе. Элен сходила с ума по живописи, и Джас оставалось лишь порадоваться этому. «Разве не прекрасно, когда человек занимается тем, что ему по душе?» — думала она, перечитывая в который раз письмо дочери и улыбаясь своим мыслям. Поскольку с этой стороны причин для особых волнений не было, то и чувствовала Джастина себя хорошо. Местный климат тоже пошел ей на пользу. Попав после туманной Европы под жаркие лучи радостного калифорнийского солнца, она окрепла и чувствовала себя очень здоровой. Ровный матово-шоколадный загар был ей очень к лицу. Правда, на носу и щеках снова проступили веснушки, которые раньше повергали Джастину в панику. Но сейчас это уже мало ее волновало. В жизни, как когда-то убеждал жену Лион, веснушки делали ее еще более очаровательной, а работе они абсолютно не мешали. Во время съемок на лицо накладывали такой слой тонирующего крема, что под ним, наверное, с успехом укрылся бы даже Пик Коммунизма. Джастина снималась в своем первом фильме и имела все основания быть довольной жизнью и теми сюрпризами, которые своенравная судьба нет-нет, да и преподносила ей.