Выбрать главу

Подъехавший трамвай оказался совершенно пустым. Танчо выбрала сиденье у окна, бросила рядом тубус. Знакомые здания проплывали за окнами.

«А было бы здорово, если бы трамвай летел над городом», — подумала она и, закрыв глаза, представила, как скользят внизу покатые крашеные зеленой краской крыши, блестит рыжее солнце в окнах и сверкают тусклым золотом шпили…

Танчо открыла глаза. О черт! Трамвай уже стоял на ее остановке. Она едва успела выскочить наружу, как двери захлопнулись. Тут только она вспомнила, что оставила в вагоне тубус. Значит, ее дурацкий проект не суждено никому увидеть! Пусть так…

Оглянувшись, она с удивлением увидела, что трамвая нет. За пару секунд он никак не мог успеть умчаться и скрыться из глаз. Трамвай просто исчез.

Глава 6

«Я достал записную книжку и набрал нужный номер. Пальцы, нажимающие кнопки телефона, дрожали. На том конце провода трубку сняли сразу. Я не представился, в этом не было нужды. Прежде чем мне задали вопрос, я сказал, что согласен.

— Вы уверены? — Человек говорил со мной шепотом, будто чего-то боялся.

— Абсолютно.

— Хорошо… — Он замолчал. Я слышал, как он тяжело дышит в трубку. Хорошо, — повторил он, — завтра до рассвета выйдете из дома…

— Что значит „до рассвета“? — перебил я его. — Сейчас июнь, белые ночи.

— Да, да, конечно. Но это вам решать, что значит „до рассвета“. Идите к Столетней башне и садитесь в трамвай.

— А дальше?

— Дальше — ваше дело. Сядете в трамвай и прыгнете вниз, когда сочтете нужным.

Мой собеседник повесил трубку. А я в недоумении продолжал смотреть на безмолвный телефонный аппарат. Ход эксперимента представлялся мне совершенно иначе. Меня пригласят в институт, поместят в специальную камеру, оплетут проводами и… Вместо этого какой-то бзикнутый тип сообщает мне, что я должен ни свет ни заря сесть в неизвестно откуда взявшийся на монорельсе трамвай. Скорее всего, меня нагло разыгрывают. Но самое смешное то, что завтра я поднимусь в четыре часа утра и отправлюсь ждать этот дурацкий трамвай. Иного выхода нет. Я хочу уйти. Неважно — куда. И даже почти неважно — как. Главное — сбежать от самого себя.

Я вышел на улицу и долго стоял запрокинув голову. Наверху, наизменный, светился голубым монорельс. И показалось, что слышится вдалеке перепев мчащихся по монорельсу колес, и замаячило над синей полосой светлое пятно лобового стекла…»

Рик захлопнул тетрадь — обычную ученическую тетрадь с зеленой обложкой и пожелтевшими от времени страницами — и отложил ее в сторону. Дневник был задуман как маленький маскарад. Рик хотел написать правдоподобные воспоминания о своем мире и потом, будто невзначай, подкинуть тетрадку Ольге Михайловне, чтобы та прочла и лишний раз убедилась. В дневнике будет объяснено, почему Рик явился сюда, в этот мир, как жил прежде, и почему он, Рик, почти на сорок лет моложе самого себя. Поначалу он дивился — что же это «мама Оля» не расспрашивает его, потом понял: она просто боится, что он не сможет объяснить все так, чтобы она поверила. Боится уличить его в обмане, боится, что он окажется жуликом и вором. Он попался в собственную ловушку. Сначала казалось совсем несложно придумать этот самый другой мир, из которого он явился. Рик набросал несколько фраз… И тут же порвал страницу. Потом вновь составил план и опять порвал. Чувства переполняли его. Слова походили на камни. Рик чувствовал, что запутывается. Придуманное начинало жить самостоятельной жизнью. И начинало казаться ему, что не сочиняет он вовсе, а силится вспомнить. И даже дурацкий трамвай, призванный перебросить его из одного мира в другой, не был придуман.

Можно, конечно, выбросить дурацкую писанину, перекантоваться у «мамы Оли» денька три и сбежать. Но Рику сбегать не хотелось. Хотелось остаться. Надолго. Хорошо бы, навсегда. Еще вчера жизнь казалась мерзкой, все люди подлецами, а сам он был то сволочью, то Богом. Ни та, ни другая ипостась его не устраивали. Сегодня прошлая жизнь сделалась не просто вчерашней, а чужой. Рик вспоминал свое прошлое и поражался: как он мог так примитивно мыслить, так выпендриваться, стараясь самоутвердиться? Все слишком мелко, глупо и, главное, неинтересно новому Рику. Он даже не пытался оправдать свои прошлые поступки — в прежней жизни действовал другой человек, и Рик относился к нему почти равнодушно. Единственном, что привлекало в нем, прежнем, так это способность предаваться мечтам, полностью погружаться в призрачный мир, заставлять и других верить в эти фантазии. Но эта способность перешла к Рику нынешнему. Так что у Рика прежнего не осталось никаких достоинств.

Кем он был в жизни прежней? Нищим. Это было его единственное, все определяющее качество. В детстве больше всего на свете он ненавидел книжку «Принц и нищий». И еще тех, кто изобрел макароны. Пахнущие обойным клеем, серые, осклизлые, как черви, их ели вечером и разогревали утром, если, конечно, оставалось на утро. Но и макароны бывали в доме лишь после мамашиной получки, пока отец не пропивал деньги.

А мир вокруг жадно двигал челюстями, пережевывал мясо и наблюдал за Риком, ожидая, когда же тот ошибется. Рано или поздно ему придется оступиться, и он живет, ожидая, когда произойдет падение, неотвратимое, как то, что сначала человек вырастет, а потом состарится, неизбежное, как смерть в конце пути. Но самое страшное, что в час падения ему не будет снисхождения.

Господи помилуй!

В школе был друг у него Славка, и друзей все называли неразлучными. Славка подкармливал его конфетами и мороженым, а Риковы кулаки оберегали субтильного сыночка благополучных родителей. Рик непревзойден был в уличных драках — жилист, изворотлив, как дикий зверек, а удары, которыми разбивались вражеские носы, мгновенны и точны. Но Рик бросил школу, и дружба прервалась мгновенно. Поговаривали, что Славка с приятелями занялся бизнесом и процветает…

Но черт, настоящий черт, рогатенький, подленький, пахнущий серой и гниющей паутиной, черт столкнул их вновь вместе! О, Станислав Великодушный! Как щедро ты сорил деньгами перед старым приятелем, угощал водкой и почти насильно впихнул в карман несколько двадцатидолларовых бумажек, не считая…

— Подарок от меня, — повторял Славка, похлопывая Рика по плечу.

Деньги разлетелись мгновенно. Рик даже припомнить не мог, на что потратил. Ботинки новые купил, джинсы, куртку… Матери отдал половину долги раздать, да жратвы купить, ну и младшеньким что-нибудь из одежки. Не вышло. В тот же вечер отец у матери все деньги выманил и загулял с дружками — пили все, соседи снизу и сверху, из дома напротив являлись какие-то никому краснорожие личности. Даже Орестик с Клавдюнькой валялись на полу пьяные. С кем Рик подрался, и из-за чего — было уже не вспомнить. Очнулся он на лестнице, сидел, привалившись к стене, а рубашка на боку была мокрой и отвратительно липкой. Хотел встать, но не мог, хотя пьян-то был не сильно. Тело обливалось холодным потом и валилось обратно. Соседка поднималась по лестнице, глянула на него, и лицо ее сделалось белым и перекошенным, будто в треснутом зеркале… Потом откуда-то возникла девица в белом халате, похлопала Рика по плечу, тронула пальцем бок, отчего внутри Рика что-то дернулось, как живое, и крик сам рванулся из глотки. Девица поглядела на пальцы, измазанные красным, вздохнула и сказал: «Пошли, все равно нести тебя некому.» И он покорно поднялся и пошел… Когда Рик выписался из больницы, то ни новых ботинок, ни джинсов дома не нашел, да и работы своей по ремонту квартир успел лишиться. В бригаде «халтурщиков» его место занял новый расторопный парнишка.