— Ужин готов.
Что? Ужин! Так быстро! Разбрызгав воду, она встала из ванны, наскоро вытерлась. Уже ужин! А потом спать. Надо будет принять три или даже четыре таблетки снотворного. Потом почти сразу же наступит утро. И опять Ролан будет ждать ее в конце улицы, в прекрасной, как грех, машине. И возобновится… настоящая жизнь… а может, это смерть. Она уже ничего не знала и не хотела знать. Откуда-то из живота поднималось желание петь. Надела халат. Семь часов. Через пятнадцать часов ей скажут, наклонившись к уху: «Здравствуй, девочка. Здравствуй, Марилена».
Ее сердце наполнилось радостью.
Ролан вел тонкую игру. Сам возвращался к вопросу о разводе, как будто серьезно и всесторонне взвешивая все «за» и «против».
— Обоюдное согласие пока еще не считается законным основанием, — говорил он, — не надо об этом забывать. Значит, кто-то из нас должен изменять другому. Мне кажется, что по логике изменяешь ты… Изменяешь мне с Филиппом.
— Как вы можете…
Марилена защищалась. Он же настаивал с притворной снисходительностью:
— Ты же ходишь в гостиницу к Филиппу. Это вполне естественно…
— Нет! Не в гостинице.
— Где же тогда?
— Нигде.
— Помилуй! Не хочешь же ты сказать… Ведь ты очень привлекательная женщина… Да. Не надо бояться слов. Видишь ли, я тоже не отказался бы… Вот так. Это не оскорбление. Это комплимент… Я хорошо понимаю, что Филипп…
— Нет.
— С ним что-то не так? Вы не ладите? Ответь, Марилу… Если вы не ладите, будь моей. О! Я вовсе не собирался доводить тебя до слез. Пошли…
Пройдя под арками Пале-Рояля, они медленно направились к свободным скамьям, вокруг которых порхали голуби.
— Я говорю: будь моей, — продолжал Ролан, — потому что выбора нет. Ты мне не изменяешь. Я тебе не изменяю. Так что нам придется остаться мужем и женой. Впрочем, для меня в этом ничего неприятного нет.
— Вы злой, Ролан.
Тем не менее она села рядом с ним и не стала сопротивляться, когда он обнял ее за плечи.
— Успокойся. Я просто подшучиваю над тобой. Но давай смотреть на вещи реально. Значит, я должен тебе изменить. Я предоставлю тебе компрометирующие письма. Это сделать легко. «Любимая! Едва выйдя из твоих объятий, я уже страдаю…» Надо будет постараться, чтобы убедить судью. «Как можно забыть твое пылкое тело, твои крики сладострастья…»
— Хватит, Ролан. Умоляю.
Он почувствовал, что ее охватила дрожь.
— Шучу, Марилу… Когда волнуюсь, всегда шучу. Тебя смущает мой стиль?
— И не только. Разве всерьез вы никогда такого не писали?
— Возможно. В молодости.
— У вас было много любовных приключений?
— Да нет, не очень.
— Вы не умеете лгать. Я не забыла, что вы писали Симоне.
— Ах да. Интрижки. Хочешь полной откровенности?.. Что ж, после матча, после трехчасовой борьбы, когда на тебя смотрят тысячи глаз, ощущаешь потребность в женщине. Вот так… Все предельно просто. Я тебя шокирую?
— Слегка.
Он привлек ее к себе.
— Нет, очень, до крайности. Я тебе противен. Ведь правда?
— Нет.
Он прижался своей головой к голове Марилены.
— А ты мне очень нравишься, знаешь. Подумать только, что мне придется взять вину на себя! И кроме того, я должен буду платить тебе алименты. А они устанавливаются в судебном порядке. От этого не уйдешь. Интересно, из каких денег я стану платить.
— Но я же ничего от тебя не потребую.
— Ну и ну! Ты начала называть меня на «ты». Очень мило. Это заслуживает награды.
Он поцеловал ее в ухо. Марилена чуть не застонала. Она покраснела от стыда, что это произошло у всех на виду.
В тот день он повез ее на берег Марны, в местечко, где когда-то собирались известные художники и названия которого она не знала. Марилена молчала, не зная, как к нему обращаться: на «ты» или на «вы». В то же время ее сковал страх показаться смешной из-за своей застенчивости. Он же вновь стал милым парнем, жизнерадостным, беззаботным, предупредительным. Они зашли пообедать в ресторанчик на берегу реки.
— Марилу… Тебя что-то волнует? В чем дело?
— Меня мучает мысль об алиментах. Это так несправедливо. Не сердитесь…
— Не сердись.
— Хорошо, не сердись. Но нам надо поговорить о денежных вопросах. Тогда я немного успокоюсь. Ты сказал, что ваш с Симоной брак был заключен на условиях совместного владения?
— Да. Полного совместного владения.
— После развода ты все потеряешь?
— Разумеется. Ну что ж! Пойду работать. Напишу мемуары. Ты же уже поняла, что я очень способный.
— Не смейся, прошу тебя. Вопрос слишком серьезный.
— Мне нравится, когда ты беспокоишься обо мне.
Он сидел напротив нее. Отодвинув в сторону бутылку и графин, он взял ее руки и начал нежно поглаживать их пальцами.
— Я просто дурачился, — сказал он. — Прости. Конечно, я не пропаду, если мы разведемся. Но хочу сделать тебе признание…
Посмотрел вокруг, потом наклонил голову над тарелкой.
— Я не тороплюсь с разводом, — прошептал он, — потому что влюбился… в тебя. И думаю, это серьезно, Марилу.
Она побледнела. Руки оцепенели.
— Марилу! Малышка! Не надо так волноваться… На, выпей. Стакан бордо будет в самый раз. Ну, тебе лучше? Ты все воспринимаешь в трагическом свете, честное слово.
— Ролан… Я не хочу больше есть… Отвезите меня домой… Мне очень жаль, но я плохо себя чувствую.
Тем не менее она сделала усилие, чтобы проглотить кусочек пирога. А он старался успокоить ее, привести в чувство.
— Зря я это сказал. Надо было молчать. Но ведь ты не очень счастлива с Филиппом. У меня с Симоной тоже дела шли не очень хорошо. Встретились два неудачника… ну и вот.
От кофе Марилена отказалась.
— Умоляю тебя, Ролан… Поехали.
Она села, отодвинувшись от него подальше. Ролан резкими движениями вел машину, размышляя с полной откровенностью: «Она действительно мне симпатична. Красотой, правда, не блещет, довольно бесхитростна. Но она как чистая вода. Порядочна, что в наши дни редкость. И если честно, меня это возбуждает… Наследство в любом случае от меня не уплывет. Почему бы к тому же не заполучить эту девицу?»
Неожиданно на дорогу выбежала кошка с прижатыми от страха ушами. Ролан чуть повернул руль. Он привык наносить удары уверенной рукой. Послышался легкий толчок. Марилена сидела в забытьи, подняв вверх глаза, и ничего не почувствовала. «Когда я чего-то хочу, — думал Ролан, — я этого добиваюсь. А я ее хочу, эту маленькую дуреху. Чем я рискую? Она же не побежит жаловаться мужу. Не такая уж она идиотка». При въезде на бульвар он остановился.
— Ты злишься?
— Нет… Нет.
— Увидимся завтра?.. Марилу, не отказывай мне в этом. Я буду хорошо себя вести, очень хорошо.
Он поцеловал ее в висок и открыл дверцу.
— До завтра. Жду тебя здесь в одиннадцать часов.
Послал ей воздушный поцелуй. Марилена витала в облаках и поэтому рассеянно прошла мимо дома, потом вернулась назад. Она повторяла: «Он меня любит». Но это не имело никакого смысла. Она испытывала огромную радость или огромную боль. Она уже не понимала своих чувств. Считала и пересчитывала дни… Филипп вернется через четыре или пять дней. Так скоро! А потом… Нет, не стоит думать, что будет потом…
Три часа. Она очень глупо поступила, что не использовала этот вечер, ведь времени остается так мало. Почему? Если бы он проявил настойчивость, она пошла бы с ним куда угодно: к нему домой… в отель… Ведь она же Симона Жервен! Его жена! Его жена! Жена-кузина! Он сам сказал. Ей никак не удавалось вставить ключ в замочную скважину. А ведь она не пила.
Мария в кухне чистила овощи.
— Мадемуазель больна? У мадемуазель такой вид, что мне становится страшно.
— Немного болит голова. Как отец?