Зашла в комнату к Василию, тот на спине лежит. С краешка. Потолок в лунном свете изучает. И дышит прерывисто, одеяло пальцами комкает.
Откинула Катенька то одеяло, под бочком у Василия устроилась. Молча, слова ни одного не произнеся. Тот лишь зубами скрипнул пару раз, обнял неловко, к себе прижал. Стала ждать Катенька, чем дело теперь обернется, а и не дождалась. В сон провалилась сладкий, безмятежности полный.
С той поры решила Катенька у Василия ночевать. Негоже девушке на скамье бока изводить. Василий не возражал. А она и подавно. Из-за учений тяжести оба сил на что-нибудь путное, кроме, как спать в обнимку, найти не могли. Но до чего же Кате нравились ночи их. Голова озорством не занята, думами любовными грудь не томит, высыпаешься свежей... Ну, прямо — супруги со стажем тридцатилетним!
Знала, знала Катенька, что уйдет Василий к зазнобе своей, разойдуться дороженьки их, так чего горевать-печалится о несбыточном? Но сама признавала, что не находись под приворотом Василий, себя бы сдержать не смогла. Будь у того хоть тридцать зазноб, птицами Гамаюн посуленными. Окрутила бы кузнеца, тела своего молодого жажду с лихвой утолила!
Так и пролетали дни-ноченьки, пока «Елочка» не иссякла, ароматом своим бабий дух прикрывать. Забылась Катенька сменить амулет, да и очнулась от руки требовательной, под рубаху залезшей. Ойкнула, обернулась — так и есть. Желтые глаза в упор смотрят, еще чуть-чуть запаха ее манящего вдохнет Василий, и перекинется в волка дикого...
Недолго думая, цапнула его за нос Катенька. Двумя пальчиками крепенько.
— Извини меня, Васенька, тут придурь женская, тебе непонятная, а потому зажми ноздри крепко-накрепко и лежи так не двигаясь, пока не вернусь.
Сказала и бочком-бочком в горницу. В минуту-другую сменила «Елочку», да запись в тетрадке сделала — насколько дезодоранта хватает. Прилежная была девушку, чего уж там. У такой не забалуешь ежели что! Вернулась к Василию. Лежит тот ни жив, ни мертв, потому как команды дышать не было, а огорчать Катерину — это отморозком распоследним быть! Поведала как-то ему Катерина, кто отморозки такие, и с тех пор не было для Васи страшнее ругательства.
— Дыши, Васенька, можно уже, — сказала Катя, видя, как тот глаза под самый лоб закатывает.
Вобрал тогда кузнец весь воздух в себя из спальни с горницей так, что печную заслонку сбросила. «Ну, прямо мехи кузнечные, а не легкие,» — изумилась Катенька, Василия за шею обнимая, голову не плечо опуская, и ножку поперек живота забрасывая. Так и проспали до самой зари.
Глава 16
— А ну-ка, воины мои, покажите, чему за неделю последнюю обучились! — скомандовала Катя, Василия супротив Аваза в парный бой ставя.
Поплевали на руки мужики, ухватили палки крепкие и пошли друг на дружку, хитро с подскоком ногами перебирая. И начался на лугу такой перестук, что любой барабанщик обзавидуется. Недаром тренировки каждодневные для обоих прошли. И стойки держали правильно и дыхание берегли, а пуще — головы и точки жизненно важные разные всякие.
— Ну, вундеркинды, честное слово! — обрадовалась Катя, видя, что обошлось без значимых повреждений. Ну, не считать же таковыми синяк под глазом у одного, и юшку из носа второго? На то аптечка завсегда с собой. С царапинами-ссадинами йодом справилась, в ноздрю ваты запихала, тем врачебная помощь и окончилась.
За обедом решили Василий с Катенькой в поход через три дня выдвигаться. Хотели Аваза старшим за себя оставить, благо нахватался тот у Василия премудростей дела кузнечного, но куда там!
Едва не в рев ударился, когда узнал, что с собой не берут!
— Моя вам лишняя не будет! — горячо лопотал Аваз с забитым ватой носом. — Моя шибко помогать станет! На свист врага брать станет!
Пожал плечами Василий, глянул на Катю, та головою кивнула. Взвился Аваз с места в карьер, Катю в щеку поцеловать. Ткнулся губами неловко, ватой из носа торчащей задел, покраснел маковым цветом, на улицу выбежал. Первый поцелуй все-таки, как ни крути.
Три дня подготовкой занимались. Попутно выяснила Катя, что съестное из пустоты не взять. Ни на слово, ни на желание. Не годилась еда для перемещения в мир фэнтезийный. Уж и так, и этак прикидывала, сколько раз Ефросинью поутру с печи за ногу стаскивала, сколько тайн колдовских котом «прогуглила», пока не разобралась в чем дело тут!
Оказалось по закону неизвестного здесь Ломоносова Михаила Васильевича дело вокруг обстояло. «Если где-то убыло, значит где-то прибыло». Не могли бесследно килограммы книг сожженных пропасть! «Приданное» из мира твоего — твое на веки вечное! А посему, ежели уничтожить часть его, то ту же массу вещества к себе притянуть по желанию можно! Не обязательно свойства подобного, но всего, что касалась рука твоя в жизни той, исключая съестное. Для последнего сторонние методы присутствуют. Все до единого с жертвами кровавыми, и прочими ужасами.