И Колесничиха, преисполненная древней, как мир, жаждой мести пошла в ночь, в дикие шумящие заросли, чтоб сжечь нафиг Марьванну своим злословием, как мстительный вьетнамец американскую армию напалмом. Сжечь насмерть, дотла, заставив ее корчиться в предсмертных муках. Словно убийца-ниндзя, ловкий как обезьяна, выступила она против Марьванны, и та встала, как бесстрашный самурай, ищущий смерти, против луны, зловеще опустив свое оружие и ожидая нападения врага.
Светила луна.
— Вот тут, Маш, еще и репей растет, — угодливо подсказывала Колесничиха, хрустя в темноте кривыми ногами и быльем. — Руби его. И клены вон, молодая поросль. Ну, чего встала-то? Трава сама себя не вырвет.
— Нет, — хриплым кровожадным голосом ответила непокорная Марьванна, сжимая свой серп с видом убийцы и молясь, чтобы Колесничиха сию минуту замолкла. Воображение рисовало ей кровавые картины расправы, в которых серп вспарывал раз за разом тощее дряблое горло ехидной старухи и неспешно, как нож матерого наемника Рэмбо, вытирался о потоптанную шляпу с цветами… — Мне нужна только полынь.
— Ой, а чего это? — наивно защелкала веками Колесничиха. Это щелкание, наверное, и на окраине города слышно было. — Зачем это?
— Кошечка заблохастела, — в воображении Марьванны свирепо лязгнуло скрестившееся оружие противниц. — Отварить хочу полыни и выкупать.
— Откуда ж блохи у твоей кошечки, — ядовито поинтересовалась Колесничиха, полагая, что ловит Марьванну на лжи и оттого торжествуя, — она ж на улице не была!
— Ты вот тоже замужем не была, — жестоко парировала беспощадная Марьванна, — а сын у тебя есть! Откуда б?
Бесстрашный самурай умело отбил первую атаку; сюрикэны ниндзя ударились об острый меч его злословия и вернулись, поразив самого ниндзя.
Колесничиха во тьме предсмертно захрипела, давясь ядом и воображаемой кровью от смертельной раны, нанесенной ей Марьванной. Это был удар ниже пояса. Все отлично знали, что сына добродетельная Колесничиха, прикидывающаяся кроткой целомудренной овечкой, нагуляла и вдруг родила как-то внезапно для самой себя. Кто был отцом — неизвестно. Он испарился из жизни наивной Колесничихи быстрее Андрюхи, не простившего своей поклоннице такого коварства и измены.
Всю приветливость с Колесничихи как ветром сдуло.
— Старая дура! — нервно выкрикнула во мраке страдающая Колесничиха. Ее топорный удар был слишком прямым, Марьванна отразила его недрогнувшей рукой.
— Сама дура! — выкрикнула она, кровожадно потрясая серпом. Наверное, только его опасное сверкание спасло ее от немедленного нападения Колесничихи, не то бабка, уличенная во блуде, набросилась бы на Марьванну и проредила ей кудри.
— Ведьма! — восхитился злобностью Марьванны кот, сидящий в кустах и с радостью наблюдающий перепалку.
Крики сражающихся разносились над полем брани в целом и над всем спящим микрорайоном в частности. Они просто не могли не привлечь постороннего внимания, и скоро на дорожке, ведущей к месту боя, заскрипели чьи-то шаги.
Колесничиха, которой терять было нечего, подхватив юбку, бросилась прочь, не желая быть застигнутой и уличенной в ночной ругани. Марьванна же бежать не могла. Нарубленная полынь ворохом лежала на земле, и кинуть ее означало отказаться от задуманного. А это в планы Марьванны не входило.
Светила луна.
Собирая горько воняющие стебли, пыхтящая, как голодный бегемот Марьванна по характерному шарканию по дорожке опознала Андрюху. Он хромал с тех самых пор, как молодым еще получил заряд соли в задницу, убегая голышом от чужой жены. Соль рассосалась, шок — никогда. И Андрюха волочил ногу лет этак тридцать. Но даже этот судьбоносный выстрел не поубавил в нем желания до чужих женщин. Вероятно, в детстве ему не объяснили, что брать чужое не хорошо, вот он и отрывался по полной всю свою жизнь.
— Кто тут? — строго, словно часовой на границе, крикнул он, останавливаясь и приглядываясь. — Что шумите? Мария — ты, что ли?
Марьванна ответила суровым сопением, которое Андрюха не мог спутать ни с каким другим. Звуки родного голоса тотчас запустили сложную химическую реакцию в его организме, вследствие чего Андрюха приосанился и частично перестал хромать.
— Какая ты темпераментная, Маша, — воркуя голубем, продолжил Андрюха, косолапо подгребая к Марьванне. Глазки его в свете луны блестели масляно, похотливо. — Все воюешь, неугомонная… Чего с Иркой-то опять не поделили? Обижает она тебя, да? Так ты только скажи, мы ее пропесочим на общедомовом собрании… не дадим уж небось тебя в обиду-то. А хочешь, — Андрюха интимно понизил голос до регистра Элвиса Пресли, — я к тебе на чай загляну? Поддержу, так сказать…