Помимо прочего, она представления не имела, как справится с собой, когда снова его увидит, зная, что он проводил время в объятиях другой женщины, прикасаясь к ней, как прежде касался ее, доводя до исступления от страсти, а затем растворяясь в ее теле. Без остатка.
А чем еще он мог бы сейчас заниматься?
Каждую ночь, лежа в пустой постели, Генриетта предавалась подобным размышлениям. Не могла думать ни о чем другом и ничем отвлечься. Всякий раз, когда почти засыпала, тяжесть одеяла напоминала о его теле, вжимающего ее в диван. Ее кожа еще помнила прикосновения его рук. Генриетта становилась беспокойной, тело пылало, и она не знала, что с собой делать. Тщетно отбрасывала одеяло в сторону. Образ Дебена преследовал ее, и некого было винить, кроме самой себя. Он ведь предупредил, что, если поцелует ее, она уже никогда не будет прежней. Он сделает ее женщиной, понимающей собственное тело. Сказал, что она станет смотреть на мужчин, гадая при этом, смогут ли их губы вознести ее на такую же высоту, что и его.
Правда, здесь он ошибался, но это слабое утешение. Единственным мужчиной, чьих поцелуев она жаждала, являлся он сам.
Иногда в течение дня Генриетта на несколько минут оставалась в одиночестве, тогда она доставала три носовых платка с монограммой, которые так ему и не вернула, и прижимала их к губам, закрыв глаза. Но это не могло сравниться с прикосновением его губ. Платки были холодными и мертвыми, и, проведя несколько недель спрятанными в дальнем ящике комода среди нижнего белья, совсем утратили его уникальный мужской запах.
Как бы то ни было, Генриетта не хотела, чтобы кто-то заподозрил, какую глубокую рану он ей нанес, и она старалась еще более тщательно, чем раньше, следить за своим внешним видом. Темные круги под глазами маскировала с помощью рисовой пудры, бледность щек румянами, а платья ушивала так, чтобы не было заметно, как сильно она похудела.
После того как она потерпела поражение с Ричардом, тетушка обвиняла ее в излишней апатичности. Но тогда Генриетта хотя бы верила в то, что все наладится, если вернуться в Мач-Уэйкеринг. Теперь же понимала, что ехать куда-то совершенно бесполезно. Где бы ни оказалась, она будет там без лорда Дебена, поэтому ощущение медленного умирания никуда не исчезнет. Кроме того, Дебен похитил у нее радость жизни в Мач-Уэйкеринге. Генриетта всегда полагала себя важнейшей составляющей счастья своей семьи. Считала, что братья любят ее так же сильно, как и она их. Дебен с присущим ему цинизмом указал на то, что домочадцы в течение многих лет воспринимали ее как должное.
Нет, раз уж никуда не деться от страданий, лучше горевать в Лондоне, где по крайней мере есть возможность отправиться в театр или на художественную выставку, чтобы отвлечься. Кроме того, дядя с тетей планировали пышную свадьбу Милдред и мистера Криммера. Генриетта не хотела разрушить их счастье, как знамя, выставляя напоказ собственное отчаяние.
Однажды, спустя примерно неделю после того, как миссис Йардли положила конец слухам о том, что именно она являлся новой любовницей лорда Дебена, Генриетте нанесли визит Джулия Твининг и леди Сьюзен Петтиффер.
Она с радостью приняла их, эти две дамы едва ли не единственные не изменили отношения к ней на протяжении ее отношений с Дебеном и впоследствии.
– Я пришла, – начала Джулия, взяв в руки чашечку чаю и получив от леди Сьюзен тычок под ребра, – поговорить с вами о моем литературном вечере. Чтобы попасть на него, вам нужно купить билет. Все собранные средства будут переданы в сиротский приют.
– Джулия хочет сказать, – быстро перебила леди Сьюзен, неодобрительно нахмурившись, – что мы очень надеемся на ваше присутствие. Мы заметили, что вы в последнее время не так часто, как прежде, появляетесь в обществе, и в определенном смысле я вас понимаю. Но этот вечер, – она подалась вперед, придавая своим словам большую значимость, – очень важен.
– Думаю, мы должны в этот день ужинать с какими-то деловыми партнерами дяди.
На лице леди Сьюзен появилось выражение досады.
– Вам вовсе не обязательно идти с ними, не так ли? Неужели вы не можете придумать отговорку? Вы сумеете приехать домой к Джулии вовремя, если я пошлю за вами экипаж и лакеев.
– Как мне кажется, мое присутствие на вашем вечере не сыграет большой роли.
– Еще как сыграет, – отрезала леди Сьюзен. – Вам нужно быть там из-за Синтии Люттерворт. Она собирается прочесть несколько своих стихотворений. Вы ведь помните Синтию, не так ли?
Мысленно Генриетта поставила в строчку слова «поэтесса» и имя «Люттерворт», и память услужливо выдала образ девушки с буйной копной волос. А леди Сьюзен между тем продолжала:
– Я уверена, что, став мишенью любителей злословия, вы отлично понимаете, какими жестокими бывают иногда люди. И несправедливыми. Только потому, что она женщина, а доход ее родителей проистекает из сферы торговли, некоторые испытывают особое удовольствие, потешаясь над ней.
– Это нечестно, – вмешалась Джулия. – Синтия делает все, что в ее силах, чтобы помочь собрать деньги на благотворительность.
– А мне кажется, если ее стихи хороши, ни у кого не возникнет и мысли смеяться над ней. – Генриетта замолчала, заметив, как гостьи обменялись многозначительными взглядами.
– Ну, ее поэзию нельзя назвать ужасной, – протянула Джулия.
– Ее стихи не хуже многих других, какие сейчас приходят мне на ум, – подытожила леди Сьюзен. – Если бы только Синтия была хорошенькой или обладала титулом, она непременно купалась бы в громогласных овациях.
Эти слова мгновенно заставили Генриетту изменить свое мнение о леди Сьюзен. Хотя эта дама и не очень ей нравилась, она производила впечатление человека, который, подружившись с кем-то, остается преданным до конца. А в тех кругах, где она вращалась, это дорогого стоило. Она могла бы с легкостью согласиться с мнением подавляющего большинства и высмеивать тех, кто не имел возможности постоять за себя. Но по какой-то причине леди Сьюзен решила, что Синтия и ее стихи ей симпатичны, и не боялась заявить об этом во всеуслышание.
А разве не предупреждала леди Карлеон, что Генриетте потребуются друзья, когда ее отношения с лордом Дебеном завершатся? Они определенно сделают жизнь легче. Генриетта вовсе не собиралась поверять свои горести, но для нее стало бы большим утешением знать, что на свете есть люди, которые действительно хотят находиться рядом, поскольку она им нравится.
– Хорошо, я приду и стану аплодировать с большим энтузиазмом, вне зависимости от того, покажутся или нет мне ее стихи ужасными.
Джулия одарила ее ослепительной улыбкой.
– Благодарю вас, – сказала леди Сьюзен. – Это очень нам поможет. Я уже убедила леди Твининг поставить мистера Уивершоу выступать первым.
На мгновение Генриетта удивилась тому, что леди Твининг позволяет леди Сьюзен решать, кто и когда будет выступать на вечере, проводимом в ее доме. Но затем она сочла, что не так-то много найдется людей, способных обуздать леди Сьюзен, если та пойдет напролом.
– Его стихи столь ужасны, – пояснила леди Сьюзен, – что поэзия Синтии покажется публике весьма благозвучной. А вот с лордом Смедли-Фоверингтоном мы, к сожалению, ничего поделать не можем. Он аристократ по происхождению, имеет длинные вьющиеся волосы и в последнее время стал одеваться, точно турецкий принц.
– А хороши ли его стихи?
Леди Сьюзен скривила губы.
– Какое это имеет значение? Людям он кажется лучше самого Байрона.
– Он довольно талантлив, – добавила Джулия.
– И чрезвычайно тщеславен.
– Обещаю, – сказала Генриетта, впервые за последнее время начиная сознавать, что и она не лишена ни некоторых ценных качеств, ни друзей, – не позволю ему впечатлить себя.
– О, вы еще не видели, как он длинными белыми пальцами отбрасывает кудри со лба, – предостерегла Джулия.
– Это на меня никак не подействует.