Мишка посмотрел в сторону кухни, где завтракал Антон, потом перевёл взгляд на меня и сказал:
— Для него я должен держаться. И я буду держаться.
Как выяснилось, Галина Фёдоровна скоропостижно скончалась от того, что у медиков принято называть острой сердечной недостаточностью; полных лет ей было тридцать девять, и до своего сорокового дня рождения она не дожила ровно два месяца.
Хоронили Галину Фёдоровну и Мишкину маму в один день, и могилы их были рядом. К похоронам приехала бабушка Антона — тёща его отца. Это была низенькая, крепкая и энергичная пенсионерка с властными манерами и глубоким голосом. Она сразу взяла на себя хозяйственные хлопоты и заботу о внуках — особенно о младшей.
Потом справили девятый день, и ночью после поминок Мишкин отец почувствовал себя плохо. Он обычно редко жаловался на плохое самочувствие, не стал жаловаться и теперь — сказал, что полежит, и к утру ему полегчает. Как оказалось, это промедление и стало роковым. Причиной его смерти стал отёк мозга неясной этиологии — так нам сказал эксперт в морге. Чтобы сделать более подробное исследование, нужно было везти тело в областной центр и платить за экспертизу. Мишка махнул рукой.
Я и мои родители помогли Мишке организовать похороны отца. Я приходил к Мишке ночевать до девятого дня, а потом меня сменил Антон: общее горе ещё больше сблизило их. Его бабушка, познакомившись с Мишкой, не сочла его ни сумасшедшим, ни маньяком, более того — находила время и силы, чтобы приходить к нему и готовить ему обед. Моя мама тоже не отставала в стремлении подкормить осиротевшего Мишку чем-нибудь вкусненьким.
XIV
Можно было пересчитать по пальцам тех, кто хорошо относился к Мишке и не боялся его: я и мои родители, Антон, его бабушка и, пожалуй, его отец. Все остальные стали его сторониться; его избегали даже самые отъявленные пьяницы, которые обычно не гнушались никакой компанией. Хотя внешне казалось, что помрачение его рассудка прошло, но всё же факт его лечения в психиатрической клинике накладывал на него клеймо "ненормального"; впрочем, вслух об этом не говорили. На работу он не смог устроиться. У меня создалось впечатление, что Мишке объявил бойкот весь Холодный Ключ. Разумеется, долго выдерживать такую жизнь он не смог. В начале июня он уехал из Холодного Ключа.
Я один пришёл провожать его, хотя он и не просил меня об этом: он вообще хотел уехать без прощания. Июньский день был не по-летнему холодным: ушедшая зима как будто в последний раз дохнула вдогонку лету, заставив молодую сочную зелень задрожать от озноба. Кутаясь в плащ и ёжась на пронизывающем ветру, я увидел знакомую фигуру на перроне, стоявшую возле большой дорожной сумки: круглая стриженая голова, обильно посеребрённая сединой, высокие ботинки, странный профиль и сигарета. Он уезжал в той же самой одежде, в которой я увидел его первого сентября на торжественной линейке. Я окликнул его, и он обернулся. Глаза у него были спокойные — даже слишком спокойные, как будто подёрнутые тонкой корочкой льда. Я подошёл, и он улыбнулся мне. Я не знал, что сказать, а он как будто и не ждал от меня никаких особенных слов.
— Куда ты подашься? — спросил я его.
Он затянулся сигаретой.
— Попытаю счастья где-нибудь подальше отсюда, — сказал он.
— Миш… Прости, я ничего не смог сделать для тебя, — пробормотал я.
Он покачал головой, выпустил дым длинной струёй.
— Ты сделал. Много сделал.
Я непонимающе уставился на него.
— И можешь ещё сделать, — добавил он.
— Что? — с надеждой встрепенулся я.
— Антошка, — сказал он.
— Что насчёт него?
Он нагнулся, расстегнул свою сумку и достал какой-то свёрток. Посмотрев мне в глаза, он сказал:
— Серый… Убереги его от всего этого. Чтобы у него всё было не так, как у меня.
Подошёл поезд, началась посадка. Сунув свёрток мне в руку, Мишка сказал непонятно:
— Раз ты не взял, то ему. И скажи, пусть помнит Мишу Ларионова.
Порывисто обняв меня одной рукой, он неуклюже чмокнул меня куда-то в шею и прижался своей щекой к моей — так же, как в день нашей встречи первого сентября. Но тогда я содрогнулся, а сейчас сам ответно прильнул лицом к его неровной, слегка бугристой щеке и крепко его обнял — так крепко, как только мог.
— Ну, всё… Всё, мне пора, — пробормотал Мишка.
Вскочив в вагон, он прошёл в купе, потом вышел в коридор, к окну. Вдруг холодное серое небо пронзил острый и звонкий крик:
— Дядя Миша-а-а!
По перрону бежал Антон. Мне почему-то подумалось, что сейчас он, возможно, побил олимпийский рекорд по скорости: под встречным потоком воздуха его буйные вихры откинулись назад, а куртка надулась парусом у него за спиной. Он бежал ко мне, и мне показалось, что если он не снизит скорость, то непременно в меня врежется. И он в самом деле чуть не врезался.