Они рассмеялись оба.
— Я журналист, — пояснил неплававший моряк. — Редактор районной газеты. Обмундирован и направлен в Ленинград за назначением.
— Определят вас в какую-нибудь флотскую газету?
— Посмотрим. Будем знакомы. Моя фамилия Ховрин.
Лунин назвал себя.
— Едете вы с юга, а выговор у вас северный, — сказал Ховрин.
Лунин усмехнулся.
— Я родом из Вологодской области, — объяснил он.
— А в авиации вы давно?
— Считайте, что с детства. Лет восьми я уже мечтал о самолетах. На бычьих пузырях хотел летать, с сарая прыгал с петушиными крыльями. В двенадцать лет у меня уже была самодельная модель, которая метров сто пролетала.
— А когда сами летать начали?
— А вскоре после гражданской войны, когда Осоавиахим появился.
— Вы бы хоть дрова мне подавали, пассажиры, — сказал помощник машиниста, глядя в пространство между Луниным и Ховриным.
Лунин согласился немедленно и, вытаскивая поленья из кладки, стал передавать их помощнику машиниста. Ховрин с трудом поднял полено и тоже передал его. Пот выступил у него на лбу. После пяти поленьев он окончательно выбился из сил, побледнел и присел.
«Э, да ты не силач», — подумал Лунин, продолжая легко и неторопливо передавать поленья.
Паровоз несся вперед, прямо в закат, не останавливаясь на станциях и оглушительно свистя на заворотах. Кругом было пустынно и тихо. Лунин заметил, что ни один железнодорожный состав не прошел им навстречу. Воронки от бомб темнели то справа, то слева. Сумерки быстро густели, и все сливалось кругом.
Паровоз внезапно затормозил и остановился у маленького темного станционного здания. Машинист и его помощник слезли с паровоза и скрылись где-то за станцией. Они не возвращались почти час. Совсем стемнело, стало прохладно. Сидя в тендере на полене, Лунин теперь, в тишине, снова слышал знакомый гул — гул фронта. Огромные пятна зарев с размытыми неясными краями туманили звезды. Огненные вспышки прыгали вдоль всего западного края горизонта, и на их фоне внезапно становилась видна зубчатая линия леса.
Наконец машинист и помощник вернулись. Паровоз двинулся, и они поехали дальше, на этот раз медленно и осторожно. Проехали две станции. На третьей остановились.
— Вылезайте, — сказал помощник машиниста Лунину и Ховрину. — Дальше не поедем.
Ему, видно, жалко их стало, когда они, спустившись с тендера, шагнули в непроглядную тьму. Он им крикнул вдогонку:
— Вы здесь в любую избу постучитесь. Переночевать всюду пустят.
— А где тут шоссе? — спросил Ховрин.
В окне паровоза появился усатый машинист.
— Вы куда, в Ленинград собираетесь? — спросил он.
— В Ленинград, — ответил Ховрин.
— Туда хода нет, — сказал машинист. — Немцы Мгу заняли.
— Шоссе севернее Мги проходит, — сказал помощник. — Между железной дорогой и Ладогой. Через Красный Шум.
— Если железную дорогу перерезали, так и шоссе перерезали, — сказал машинист.
— А вдруг не перерезали? — сказал Ховрин.
— Не знаю, — проговорил машинист осторожно. — Шоссе здесь недалеко. Вот так километра три.
Они пошли в темноте, сначала между избами с темными окнами, потом по чуть белевшей дороге через поле. Оба несли чемоданы. Ховрин — очень маленький с трудом, Лунин — большой и тяжелый без всякого труда.
— Надо попробовать по шоссе, — сказал Ховрин. — Хоть для очистки совести.
На перекрестке у шоссе к ним подошел человек в военной фуражке. Лунин осветил его электрическим фонариком. Младший лейтенант, очень маленького роста. Он вытянулся перед Луниным и приложил руку к фуражке.
— Ждете машину на Волховстрой? — спросил младший лейтенант.
— Нет, на Ленинград, — сказал Лунин.
Маленький младший лейтенант умолк, стараясь разглядеть Лунина и Ховрина. Потом заговорил снова.
— Я часа полтора назад выходил на шоссе, — сказал он. — Тогда машин полно было. Одна за другой шли…
— На Ленинград? — спросил Ховрин.
— Нет, на Волховстрой, — ответил младший лейтенант. — Мне на Волховстрой… На Ленинград, говорят, с полудня не было… Я только зашел к себе в землянку за вещами, убрался, вышел сюда — и как отрубило. Ни одной машины. Я уже минут сорок жду…
Они сели на траву у обочины. Лунин смотрел на звезды. В ночной тишине все звуки были особенно отчетливы, и казалось, что артиллерия бьет где-то совсем рядом. Выстрел — разрыв, выстрел — разрыв… И все в одной стороне, на западе. При каждом разрыве вздрагивал воздух.
Становилось холодно. Младший лейтенант надел шинель.