- Что спросила?
- Не одно ли это то же.
- Что?
- Не одно ли это то же… то и это.
- Что не одно ли это то же то и это?
Юлия Александровна задумалась. Кира продолжала преданно-озабоченно трястись.
- Значит, папийон, — сказала она.
- Да, папийон — это по-французски «бабочка», — ответила Кира твёрдо и, как в кошмарном бреду, почувствовала, что начинает зевать. Организмом своим она не владела абсолютно. Он делал всё, что хотел. Глядя с ужасом в добрые, явно сочувствующие мне глаза экзаменатора, Кира приступила к процессу зевания. Процесс этот продолжался не менее минуты. Сначала она медленно раскрыла рот (зрачки ЮлииАлександровны расширились), затем началось само зевание, сопровождавшееся трагическим, каким-то вдовьим подвыванием, на самом пике раздался отчётливый утробный щелчок, и, наконец, рот судорожно закрылся, и зубы по-волчьи лязгнули. Юлия Александровна слегка вздрогнула. Наступила мёртвая тишина. Тишина была нехорошая. Тряска Киры продолжалась. Но из крупной, забойно-шахтёрской, она превратилась в мелкую измождённо-похмельную. И вдруг в её голове пронеслась какая-то большая птица. Белая, как альбатрос, говорящая кораблю, что берег рядом.
- Ж’ эм рёгарде ле папийон, — сказала Кира и добавила. - В смысле – дан ла форе, - и стала равномерно икать. — Ан эте.
- Муа осси, - вздохнул преподаватель французского и поставил Кире пятёрку. – Учитесь.
- Пожалуйста, — почему-то сказала она, но спохватилась. – В значении – спасибо.
Этот бред девушка проговорила уже стоя, но на одной ноге, причём на носке ботильона. Второй ботильон, тот, что не вместил билет, она с неясной целью твёрдо сжимала в руке.
- Опустите ногу и идите.
- Мерси боку, — ответила она вежливо, но ногу не опустила.
- Не за что.
- До новых встреч.
Юлия Александровна удивлённо посмотрела в её сторону, но Кира не уходила. Их прощание напоминало окончание какого-то старинного концерта: каждый аккорд казался последним, но за ним следовал новый, всё более и более торжественный. Кира не унималась:
- Удачи Вам.
- И вам… того же.
- Мне уже уходить?
- Уже да.
- А куда?
- Куда хотите.
- В смысле — домой?
- В смысле – да.
- Ну, тогда до скорого…
- Нет до скорого не надо.
- Тогда до… следующего…
- Хорошо. Идите. Идите домой и отдыхайте.
Кира подумала и сказала последнюю, наиболее, как ей показалось, загадочную фразу этого диалога:
- Хорошо, я пошла: одна нога тут, другая здесь.
И вышла. Никогда в жизни она больше так не волновалась. Волнение продолжалось ещё часа два. Нет, это было даже не волнение, а ступор. Полный и безоговорочный. Только к вечеру к ней стало понемногу возвращаться сознание.
Сдав экзамен по французскому языку, Кира выдохнула: остался всего лишь один экзамен по истории.
Перед этим экзаменом она не могла сосредоточиться на завтраке, но, всё же, перешагнув через собственные страхи и волнения, пришла утром на кухню, чтобы плотно позавтракать. На столе стояли кем-то приготовленные глазунья из четырёх яиц, два бутерброда с колбасой, яблоко, банан иплитка шоколада. Аппетит Киры тут же проснулся при виде вкусной и сытной пищи, и она, не стесняясь, отложила в свою тарелку половину порции яичницы иодин бутерброд, отломив к чаю ещё итреть шоколада. Для студентов такое поведение порой было нормой: здесь каждый мог отведать то, что приготовил другой, угостив взамен тем, что было привезено от родителей или родственников.
Шаг Киры был бодр, и её позор на экзамене по французскому был окончательно забыт. Она уверенно шла покорять мир: абсолютно безукоризненный вид, никакой дрожи в ногах. Взгляд Авиценны. Выдержка Конфуция.
Войдя в аудиторию, Кира почувствовала неимоверно приятный и притягательный мужской запах. Экзамен почему-то принимал не строгий преподаватель средней полноты с седой бородой и очками на носу, а стройный симпатичный аспирант лет двадцати пяти. На его лице чередовались два выражения: высокомерия и крайнего интереса к женской половине аудитории.
Кира зашла первой. За ней зашли ещё двое: девушка и юноша. Оба они были абсолютно уверенного вида. Их отличие заключалось только в объёме груди. У девушки была грудь большого объёма, которую аспирант украдкой разглядывал. Кира стала готовиться к ответу и собралась отвечать первой, сев напротив аспиранта и сказав такую туманную фразу:
- Восточныеславяны жили на восточных славянских землях и сообщались на восточнославянской диалектике.
И замолчала.
- Судя по всему, на восточнославянские темы, - сострил аспирант, рассматривая красивые глаза и носик Киры.
- Да. Они надевались в националистические костюмы. И пели народные романсы.
- Так. Ещё что? Форма правления, занятия… обрисуйте, так сказать, хронологию вопроса… - аспирант уже рассматривал не только её глаза, но и плавные изгибы шеи и груди.
- Форма правления нормальная… славянская. Это ясно. Занятия… - Кира явно что-то вспоминала. — Абортничество…
- Как? – опешил аспирант, прыснув от смеха.
- Абортничество…
- Прекрасно, - на лице аспиранта появилась широкая улыбка. – Позвольте узнать, что это такое?
- Они им занимались, - покраснела и съёжиласьКира, чувствуя, что допустила оплошность.
- Ладно. К какому времени относятся первые сведения о восточных славянах?
- К древнему.
- Точнее, девушка, точнее, - эти слова он произнёс особенно располагающе и ласково.
- К древнему пласту ушедших эпох прошлого, - ответила она.
- Переходите ко второму вопросу, - подмигнул он. – Кстати, ко мне можете обращаться Дмитрий Александрович.
- Хорошо, Дмитрий Александрович, - повторила Кира, уловив лёгкие волны флирта. - НЭП.
- Так…
- Во времена НЭПа происходили реформы.
- Какие?
- Во всех направлениях промышленной экономики.
- Конкретнее, - поднял бровь Дмитрий Александрович.
Кира резко оживилась:
- Лошади и кони заменялись тракторами.
- Сами? – усмехнулся аспирант, от которого чертовки приятно пахло, да и он сам был настолько уверенным в себе и сексапильным, что Кира невольно рассматривала мелкие детали его одежды: маленькие пуговицы иворотничок-стойкуна его голубой сорочке, стильный пиджак поверх неё…
- Нет, с помощью Ленина. Он их всех позаменял, - опомнившись, выпалила Кира.
- Славно. А при чём здесь НЭП?
- Он поспособствовал в реформах, - Кира выкручивалась, как могла.
- В каких? – создавалось такое впечатление, что аспирант намеренно засыпал Киру вопросами, чтобы задержать её возле себя.
- Всех.
- Конкретнее.
- В заменении лошадями тракторов. То есть тракторами конёв и лошадёв. То есть лошадей. Заменении их Лениным, - язык девушки заплетался, отчего речь была несвязанной и забавной.
Круг замкнулся. У Дмитрия Александровича - теперь с превосходством на лице – пробежала искра в серо-голубых глазах:
- Я, Егорова Кира Анатольевна, вынужден поставить Вам двойку.
- Не надо, - Кира моляще смотрела на него, разгадывая, что он задумал.
- А что прикажете вам поставить? – пронзительно посмотрев в её глаза, аспирант откинулся на стул, положив кисть руки, на которых Кира разглядела дорогие часы, на стол, при этом широко расставив ноги.
- Ничего.
- Как это? – удивился он.
- Я выучу, - твёрдо сказала она.
- Когда? – он не уступал, пытаясь сломить её, но Кира не поддавалась.
- Завтра.
- Но завтра не будет экзамена. Экзамен сегодня, - соблазнительно поджав губы и цыкнув, сказал он.
- Спросите меня ещё что-нибудь! – вдруг воскликнула Кира.
- Что?! — изумился экзаменатор.
- Про Ивана Грозного. Я знаю. Он убил сына и бояр.
- Не хочу я Вас спрашивать про Ивана Грозного! У вас билет № 7. Восточные славяне. Реформы НЭПа.
На Киру нашла чёрная предсмертная тоска. Она стала метаться.
- Значит всё…? — спросила она.