Выбрать главу

Глэнис сидела рядом, ее иголка быстро мелькала в отсветах костра. Она зашивала порванную нижнюю юбку Ариэль, недовольно ворча:

— Сиам здесь неподалеку, смотрит на меня своими карими оленьими глазами… Я чувствую себя как кролик перед удавом. Не оборачивайся, Ариэль! Сегодня он сказал мне, что я богиня. Богиня! Не кажется ли тебе, в этом есть что-то порочное?

— Глэнис, не устраивай мелодраму. Сиам без памяти влюблен и, конечно, весь в волнении и трепете, постоянно думает о тебе, — ответила Ариэль, закрывая журнал. Как раз только что она стала объектом очередной лекции Смитсона относительно необходимости принимать предложения руки и сердца в ее далеко не девическом возрасте. Смитсон раздражал и сердил Ариэль, разглагольствуя о прекраснейших качествах Люка, расхваливая его перед ней как вкусное блюдо, которое просто необходимо проглотить.

Ариэль постукивала ручкой по обложке блокнота. С шармом Люка могли соревноваться только его ум и храбрость. Она не любила и не доверяла его обаянию, простоте обращения с людьми и животными, не верила, что он не придавал значения ее пресловутым рыжим волосам и левой руке, в то время как любой человек знал об очевидных опасностях подобного сочетания.

Он ошеломлял ее жадными поцелуями, каждый раз все более опустошительными! Но больше не увлекал в свою постель.

Ариэль позволила себе скупую улыбку удовлетворения. Возможно, мистер Люсьен Наварон Д'Арси наконец-то усвоил, что она интересуется другим. Она, прежде всего, трезвомыслящая деловая женщина, нечувствительная к чарам обаятельных распутников.

Он мог быть диким. Она видела эту темную сторону его натуры в истории с Йоргенсоном и ощущала на себе его примитивный чувственный голод. Под внешним лоском цивилизованного обаяния Люк Д’Арси обладал первобытными склонностями.

Ариэль закрыла глаза, стараясь отогнать мысли о Люке. Казалось, они заставляют сжиматься в комок ее тело. Она тосковала по успокаивающему присутствию Тадеуса, изысканной любезности холодного джентльмена… по предсказуемости и сдержанности его поведения. Когда она получит Тадеуса. Он будет великолепен как муж, отец…

Люк будет разрушителен, опустошающе страстен. Она бы всю жизнь с ним задыхалась от поцелуев и объятий. К тому же его грубое мужское высокомерие ежеминутно бросало бы вызов ее гордости…

— Жан-Пьер Сиам влюблен в меня? — в вопросе Глэнис слышалась паника. — Этот мужчина сравнивает мои глаза с серебром, он осмеливается…

— Рука англичанки потянулась к горлу, — жест защиты. Она откашлялась, понижая голос. — Сегодня, Ариэль, этот канадец сказал, что мне не нужна одежда, чтобы быть красивой… Ариэль, он сказал слово «грудь»… действительно произнес это слово, говоря, что «самый прекрасный образ», виденный им в жизни, это мое лицо и грудь, залитые солнечным светом… Ариэль, моя грудь — не та тема, которую я хочу обсуждать. Сколько молока у меня будет, чтобы малыш стал сильным, — не предмет для разговора и не его забота. Потом он долго и нежно смотрел на мои бедра… Смотрел на бедра! — с негодованием повторила она.

— Нужно уметь осаживать нежелательных поклонников, Глэнис, — рассеянно сказала Ариэль. Голова спящего на ее груди Люка — это воспоминание легко оживало в ней. Она вдруг подметила, что непозволительно долго задержалась на этом моменте, а ее соски мгновенно стали очень чувствительны. Ариэль возмутило собственное страстное желание обнять избитого драчуна, требующего ее поцелуев.

Она действительно… обнимала его! Укачивала и убаюкивала!

Не однажды рука сжималась в его ладони, длинные теплые пальцы Люка нежно сплетались с ее. Белая кожа контрастировала с темным загаром, мгновенно вызывая воспоминание о смуглом лице у нее на груди. Он нуждался в утешении, которое она могла дать.

Потом был тот греховный поцелуй внизу ее тела. Сейчас Ариэль действительно тосковала по его рукам, по властному, слишком интимному прикосновению большой ладони к ее чувствительной плоти. Бедра Ариэль сомкнулись, дрожа под пышными нижними юбками.

Ее взгляд блуждал, потом поймал Люка, как голодный ястреб. Слух Ариэль ловил низкий глубокий голос, уши прислушивались к акценту, который появлялся, когда Люк был взволнован или… возбужден. Это слово вызвало образ лежащего на ней худого тела Люка, рельефных мышц его плечей и рук, дрожащих от неутоленного желания.