Я осознаю´ всю глупость своего порыва: Сам расцветает от одной мысли о самопожертвовании. Готовность принести себя в жертву – его пища, его воздух и кровь, питающая его мозг. Если Господь перестанет требовать от него жертвы, он растеряется, не зная, что с собой делать.
Но есть разница: жертвовать собой или намеренно доводить себя до отчаяния.
– Первая птица пропала, вторая погибла, – говорю я. – Может, с третьей подождать?
– Ждать нельзя, – тихо отвечает он, – мы превращаемся в животных. Так дальше продолжаться не может.
Он прав, в ответ сказать нечего.
– К тому же ты сама слышала: у нас будут внуки.
– Слышала.
– Значит, нам надо выбраться с лодки.
Я чувствую, как на глаза наворачиваются слезы. Я этим не горжусь, я к такой ерунде не склонна, но в сложившихся обстоятельствах меня можно простить. Буду счастлива убраться с этой лодки, и если Сам найдет способ это сделать, Господь свидетель, еще раз упаду на ноющие колени.
Птица взмывает в воздух.
– Лети и принеси нам знак, – наказывает Сам.
«И побыстрее», – мысленно добавляю я. Мы смотрим, как голубь исчезает вдали – крошечная точка на фоне бескрайнего неба и огромного, раскинувшегося под ним моря. Не скажу, что преисполнена верой в успех этой затеи.
Мы стоим с Самим на палубе – старик и старуха в окружении птиц. Дети все еще внизу, заняты разговорами. О чем? О своих мечтах? О будущем? Каком будущем? Пока у нас только прошлое.
Сам выглядит помято. Он смотрит на меня. Старый-престарый старик и старуха.
– Ну, – произносит он, – кое-что нам все же удалось. Тебе и мне.
И что же нам конкретно удалось? Я не осмеливаюсь задать этот вопрос. Я уже сказала, сейчас я испытываю прилив нежности. Я устала. Я стану бабушкой, у меня будет как минимум трое внуков или внучек. Любая другая на моем месте оглянулась бы назад, на прожитую жизнь, но мне невыносимо хочется спать. Я мечтаю об одном: свернуться где-нибудь в тепле и укрыться овечьей шкурой. Мне надо сказать ему, что припасы почти закончились, но я молчу. Пусть об этом беспокоится кто-нибудь другой.
Впервые за долгие годы он берет меня за руку. Для меня это такая неожиданность, что я с удивлением смотрю на его пальцы. Может, ему сейчас тоже неспокойно и впервые захотелось плакать.
Его рука сухая и грубая, как кожа у змеи на брюхе.
– Я чуть не отправился к Богу в те несколько недель, – говорит он. – Навсегда.
Я молчу. Что тут скажешь? Я пыталась поддерживать в муже жизнь, и, быть может, поэтому он до сих пор с нами. Так поступила бы любая женщина. Но Сам напомнил мне, что выжил, потому что так пожелал Бог. Бог, а не я.
Моя маленькая коричневая ладошка зажата в его лапе, будто только что родившийся зверек в пасти матери. Или как жертва в клыках хищника. Я закрываю глаза, я слишком устала, чтобы предаваться этим мыслям.
Но его голос обрушивается на меня, словно буря.
– Я знал, что ты не даешь мне умереть, даже когда был в беспамятстве. – говорит он. – За мной приходила смерть, но ты прогнала ее.
– Ты и Яхве – все, что у меня есть и будет, – говорит он.
– Ни один мужчина не смеет мечтать о лучшей жене, чем ты, – говорит он.
Эти слова заставляют меня слегка улыбнуться. Может, мне тоже нужно сказать ему что-нибудь хорошее, но буду ли я искренна?
– Как ты себя чувствуешь, жена?
Я молчу, и тогда он называет меня по имени. Я открываю глаза.
– Что ты сказал?
Он выглядит озадаченным:
– Назвал тебя по имени.
– Назови меня так еще раз.
Что он и делает. Он берет меня за руку, и палуба вздрагивает под ногами. Мы смотрим друг на друга, мы, два древних ископаемых в этом все еще влажном новорожденном мире. На его щеках появляется румянец. Его бледно-голубые глаза смотрят на меня с легкой тревогой.
Лодка снова вздрагивает, продолжая оседать в грязь и ил.
– Еды почти нет, а я должна что-нибудь приготовить девочкам. Им всем надо кушать.
Он кивает и отпускает мою руку:
– Что мне делать?
И тут меня будто волной обдает: мы живы и скоро сойдем с лодки. Наверно. Нет, точно, я уверена. Ко всему прочему мой муж помнит, что у меня есть имя, и даже то, как оно звучит.
Я разражаюсь громким смехом. Когда я смеялась так в последний раз?
– Ты уже сделал все что нужно, – отвечаю я ему.
Глава четырнадцатая
Ной
Голубь возвращается к вечеру. В клюве у него веточка с зелеными побегами. Веточка идет по рукам, ее с изумлением рассматривают.