И все же после этой краткой размолвки на их занятия легла какая-то тень. Может, она существовала и раньше, но теперь была выпущена из бутылки. В другой раз, когда они сидели на площади, Тибор стал рассказывать о том, как прежний владелец его виолончели приобрел себе инструмент путем обмена за несколько пар американских джинсов: дело происходило во времена Советского Союза. Рассказ подошел к концу, мисс Маккормак поглядела на Тибора со странной полуулыбкой и произнесла:
— Инструмент хороший. С красивым голосом. Но мне трудно судить: я к нему и пальцем не прикоснулась.
Тибор понял, что беседа сворачивает на прежние рельсы, и быстро отвел взгляд в сторону.
— Для музыканта вашего уровня такой инструмент не подходит. Он и меня сейчас не вполне устраивает.
Оказалось, ему уже больше не расслабиться при разговоре с мисс Маккормак; мешало опасение, что она перейдет наскоком к той же теме. Даже в ходе самой приятной беседы его разум оставался на страже, чтобы вовремя занять оборону. Как бы то ни было, вечно выворачиваться не представлялось возможным, и Тибор стал просто изображать из себя глухого, когда мисс Маккормак произносила что-то вроде: «Насколько было бы легче, если бы я могла просто сыграть вам этот отрывок!»
К концу сентября (в воздухе уже веяло прохладой) Джанкарло позвонил из Амстердама господин Кауфман: открылась вакансия на место виолончелиста в небольшом камерном ансамбле, который выступал в пятизвездочном отеле в центре города. Четырежды в неделю ансамбль играл по вечерам на балконе в столовой зале, и еще на музыкантов возлагались иные «необременительные, не связанные с музыкой» обязанности в других помещениях отеля. Предоставлялись питание и жилье. Господин Кауфман немедленно вспомнил о Тиборе, и место было ему обещано. Мы не стали медлить и в тот же вечер, в кафе, сообщили Тибору эту новость и, думаю, все как один были поражены тем, как прохладно он ее воспринял. Прежде, когда мы договорились с мистером Кауфманом о его «прослушивании», Тибор был настроен совершенно иначе. Джанкарло — так тот просто разозлился.
— И над чем тут так долго ломать голову? — спросил он юнца. — Чего ты еще ждешь? Приглашения в Карнеги-холл?
— Я благодарен, ты не думай. И все же мне нужно подумать. Играть для публики, пока она чешет языками и набивает желудок? И потом, эти самые иные обязанности. Достойно ли это такого музыканта, как я?
Джанкарло никогда не отличался сдержанностью: если бы мы его не остановили, он сгреб бы Тибора за грудки и проорал ему в лицо все, что о нем думает. Кое-кто из нас даже счел необходимым принять сторону юноши: указать, что, в конце концов, это его собственная жизнь и он не обязан браться за работу, к которой не лежит душа. Постепенно страсти поутихли, и Тибор даже начал признавать, что в этой работе есть и хорошие стороны — если считать ее временной. Еще он заметил, довольно бестактно, что по окончании туристического сезона наш город сделается стоячим болотом. Амстердам, по крайней мере, культурный центр.
— Я обдумаю это дело как следует, — заключил он. — Ты будешь так добр сказать господину Кауфману, что я сообщу о своем решении через три дня?
Едва ли Джанкарло это понравилось — он ведь ожидал самой восторженной благодарности, но все же он пошел звонить господину Кауфману. За весь вечер, пока велся этот разговор, никто ни разу не упомянул Элоизу Маккормак, однако все понимали, что все сказанное Тибором было продиктовано ее влиянием.
— Из-за этой женщины у него теперь гонора полные штаны, — сказал Эрнесто, когда Тибор ушел. — Ну, пусть явится такой надутый в Амстердам. Там ему в два счета пообломают рога.
Тибор не рассказывал Элоизе о том прослушивании у господина Кауфмана. Несколько раз он собирался, но всегда отступал. Чем больше крепла их дружба, тем большим предательством представлялось Тибору, что он всерьез думал о чем-то подобном. Само собой, Тибор не собирался ни советоваться с Элоизой, ни даже обронить хотя бы намек. Но хранитель тайны из него был никакой, и решение не проговориться привело к неожиданным последствиям.
Тот день был не по сезону теплым. Тибор, как обычно, пришел в отель и стал играть новые пьесы, которые в это время разучивал. Но не прошло и трех минут, как Элоиза его остановила:
— Что-то у тебя не так. Я это поняла, едва только ты вошел. Я теперь изучила тебя вдоль и поперек, даже то, как ты стучишься в дверь, о многом мне говорит. А уж когда ты заиграл, мне стало ясно окончательно. Скрыть не получится, даже и не пытайся.