– Если старая, чернобыльская Зона сплошь радиоактивна, то наша, московская, психоактивна, – говорил доктор то, о чем Нечаев и без него знал. – В первом случае страдает тело, во втором – душа человеческая.
Нечаев тяжело вздохнул.
– Нет, вы неправильно меня поняли, – тотчас сказал доктор. – Я не религиозен и тем более не намерен изображать сектанта или новомодного православного проповедника, предлагая говорить о Боге, дьяволе и прочих высших материях.
– Слава богу, – хмыкнул Нечаев. – Впрочем, не причисление себя к одной из ветвей христианства не означает автоматического непринятия понятия «душа», как бы этого ни хотелось религиозным служителям.
– Именно так, господин Нечаев, – кивнул доктор. – Я шел к подобному выводу сорок лет, рад, что вы оказались умнее.
– Это не мои слова и выводы, – признался Нечаев.
– Значит, друга.
Нечаев подозрительно сощурился. Возможно, справки доктор наводил не только по поводу его рабочей деятельности, но и личных связей, а это уже не на шутку коробило.
– Сложно все же с вами, гэбэшниками, – посетовал тот.
– Я не…
– А что, по-вашему, есть ЦАЯ, как не одно из подразделений? Да ее ФСБ курирует, как собственный филиал, не говорите, будто не в курсе. А Главное Разведывательное Управление на пушечный выстрел не подпускает к нашим аномалиям полчища эколого-охранных организаций и откровенно плюет на резолюции ООН, по которым московская и чернобыльская Зоны считаются последствиями антропогенных катастроф общепланетарного характера, затрагивают всю биосистему и требуют создания международной комиссии.
– Им сильно не нравится платить за продаваемые нами артефакты.
– С покупкой газа и нефти они еще смирились, – согласился доктор. – Американцы намерены ввести санкции на поставку артефактов, кстати. Боятся, как бы с Нью-Йорком не случилось то же, что и с Москвой.
– На мой взгляд, им следовало бы опасаться за Майами, – заметил Нечаев. – А учитывая последние выборы – за Вашингтон.
– Так вот по поводу подозрений. Раз вывод о душе не ваш, то вы его услышали или прочли. В настоящий момент книгоиздательства находятся в упадке и не печатают философские труды. Беллетристика и эзотерика наравне со ста одним способом чего-либо – макулатура не вашего формата. Остается кто-то знакомый, даже близкий скорее всего, – заметил доктор и поправил очки.
Нечаев вздохнул, смирился с наличием давно и периодически успешно подавляемой привычкой и повторил его жест. Вспоминать неоригинальную фразу про связь паранойи и слежки, а тем более повторять ее ему не хотелось.
– Как видите, никто за вами не шпионил, вывод вытекает из элементарного логического построения.
– Вижу… – покивал Нечаев.
В конце коридора открылась дверь одной из палат. Вначале выехала тележка с тарелками и пустым графином, затем показалась медсестричка: юная, миловидная и тоненькая. Нечаев не обратил бы на нее внимания, если бы не толстая коса пшеничного цвета, перекинутая через плечо и спускавшаяся до пояса.
– Вы простите, что я так задержал вас, – приняв виноватый вид, попросил доктор. – У вашего брата режим, и он, думаю, был бы против, чтобы вы оказались свидетелем его трапезы… руки пока не слушаются его, как раньше, однако уверяю, подобное ненадолго.
– Я понимаю, – заверил Нечаев, не сводя глаз с направляющейся к ним девушки.
Не красавица, но и дурнушкой назвать ее не повернулся бы язык. Необыкновенная. В век типажей ей не нашлось бы места на экране, а вот в моделях она могла бы заблистать. Только не среди вешалок, вышагивающих по подиуму, а тех, кто смотрит с портретов художественных салонов или экспозиций фотохудожников. Резко очерченные скулы привносили в ее внешность нечто монгольское, как и узкие раскосые глаза. Вот только цвет их был не черный, а поистине колдовской: бледно-болотный. Ни светло-карим или серым, ни просто зеленым назвать его не выходило. Длинные черные ресницы очерчивали их, словно у фараонов на древнеегипетских фресках. Тонкий длинноватый нос с горбинкой ее нисколько не портил, как и бледные нитевидные губы.
Тележка звякнула, Нечаев посторонился.
– Все хорошо, Настенька? – спросил доктор, стоило девушке поравняться с ним. – Как чувствует себя Арлен Владимирович?
– Поел, шутил, одарил двусмысленным комплиментом, – голос у нее оказался низким и переливчатым, под стать внешности.