Воин вздрогнул, увиде лицо Рапуунга, и на миг показалось, что он сейчас поклонится. Затем его глаза превратились в обсидиан.
– Это ты. Мне сказали у ворот, что ты вернулся.
– Я вернулся, – подтвердил Рапуунг.
– Многие думали, что ты бежал от своего позора. Многие были рады, что больше не придется на тебя смотреть.
– Боги знают, что позора нет на мне, – ответил Рапуунг.
– Твоя плоть говорит об обратном, – возразил воин.
– Что ж, значит, это так, – сказал Рапуунг. – У тебя есть для меня распоряжения?
– Нет. Какое задание тебе дал твой исполнитель?
– Я как раз иду к нему за распоряжениями.
– График траления уже составлен на четыре дня вперед. Ты мог бы провести это время в жертвоприношениях и покаянии, умоляя Йун-Шуно о заступничестве. Можно вложить слово в ухо твоего исполнителя.
– Это очень великодушно с твоей стороны, Хал Рапуунг. Но мне не нужно покровительство.
– Дать время на молитву – это не покровительство, даже от богов, – отвечал Хал Рапуунг. – Ступай.
Он развернулся и сделал несколько шагов, потом вдруг остановился:
– Раб. Почему он тебя сопровождает?
– Я нашел его бродящим бесцельно. Я веду его к своему исполнителю, чтобы тот дал ему задание.
– Бесцельно, говоришь? Ты же знаешь, что в диких джунглях скрываются несколько джиидаев.
– Этот был здесь еще до того, как я потерялся. Он всегда был рассеянным.
Хал Рапуунг поднял голову.
– Так ли это? – Его голос упал до шепота. – Я слышал рассказ – слух, по сути – что одна из этих джиидаев вовсе не джиидай, а йуужань-вонг, каким-то образом одураченная их колдовством.
– Я ничего не знаю об этих слухах.
– Да. Они появились лишь недавно. – Воин сплюнул. – Иди к своему исполнителю.
– Иду, – сказал Вуа Рапуунг.
– Вуа Рапуунг, ты – «отверженный», – выпалил Энакин, как только воин оказался за пределами слышимости. Он держал при этом голову опущенной и старался не слишком шевелить губами.
Рапуунг быстро огляделся, схватил Энакина за руку и швырнул его в ближайшее строеньице. Внутри было уютно, но стоял какой-то кислый запах, как от немытого ботана.
– Я тебе говорил, чтобы ты придержал язык? – рявкнул Рапуунг.
– Ты должен был мне сказать, – ответил Энакин. – Если хочешь, чтобы я молчал, сделай так, чтобы я не удивлялся каждые десять секунд.
Рапуунг несколько раз сжал и разжал кулаки. Он скрежетнул зубами:
– Я должен играть роль «отверженного». Но я не «отверженный».
– Прежде всего, что такое «отверженный»? Только не говори мне это свое: “Они не достойны упоминания, этот корм для бант”.
– Они не… – начал Рапуунг и остановился. Закрыл глаза. – «Отверженные» прокляты богами. Их тела не способны правильно рубцеваться. Их раны плохо заживают. Полезные и почетные имплантаты, по которым различаются касты и которые отличают нас друг от друга, отвергаются их хилыми телами. Они бесполезны.
– Твои рубцы. Твои раны. Твои имплантаты сгнили.
– Я был великим воином, – сказал Рапуунг. – Командиром. Никто не сомневался в моей компетентности. А потом однажды мое тело предало меня. – Он принялся расхаживать взад-вперед, ударяя ладонями по кораллу и царапая их. – Но это сделали не боги. Я знаю, кто это сделал. Знаю, зачем. И она поплатиться.
– Женщина, чье имя ты мне запретил называть?
– Да.
– И она – та, кого ты хочешь убить?
– Убить? – глаза Рапуунга округлились, затем он сплюнул. – Неверный. Ты думаешь, что смерть, которая приходит ко всем – сама по себе наказание. Моя месть будет – заставить ее признаться в содеянном, чтобы все узнали, что Вуа Рапуунг никогда не был отвержен! Чтобы йуужань-вонги узнали о ее преступлении. Моя месть будет состоять в том, что я буду знать, что когда она умрет – как бы она не умерла – она умрет в бесславии. Но убить ее? Я не дам ей этой чести.
– О, – сказал Энакин. Обо всем этом он мог бы догадаться. Несмотря на всю скрытность Рапуунга, Энакин думал, что, по крайней мере, знает, что йуужань-вонг понимает под местью. Две короткие фразы уничтожили эти предположения, и все, что он знал о Рапуунге, разлетелось на куски.
– Пока достаточно моей крови в твоих ушах? – спросил Рапуунг низким, холодным голосом.
– Еще один вопрос. Воин, которого мы только что встретили. Часть твоего имени такая же, как у него.
– Как и должно быть. Он мой родич по яслям.
– Твой брат?
Рапуунг слегка наклонил голову в знак подтверждения.
– Мы сейчас пойдем к исполнителю. Я предположу, что ты раньше работал на расчистке полей для выращивания светляков. Эти рабы живут дольше всех. Мы встретимся, когда мне удастся это организовать, не навлекая подозрений. Играй свою роль. Не фальшивь. Используй свои способности, чтобы найти место, где держат другую джиидай. Мы увидимся снова где-то через семь дней. До того мы не обменяемся ни единым словом. Наблюдай за другими рабами. Разговаривай как они или вообще не разговаривай. А теперь идем.
Йуужань-вонг выглянул наружу, после чего вышел из домика, волоча Энакина за руку. Похоже, никто ничего не заметил. Вместе они направились к самому большому зданию, незаметные среди прочих рабов и «отверженных».
По крайней мере, Энакин на это надеялся.
ГЛАВА 24
Острая боль пронзила череп Энакина с такой силой, что ноги его подогнулись. Он упал на колени на черный лесной грунт, ощупывая голову в поисках раны. Было такое ощущение, будто лоб разрублен от челки до переносицы. Кровь щипала глаза и переполняла нос.
Но, когда Энакин поднес руки к глазам, ладони были чистые. Обветренные, покрытые волдырями, натертые – несколько дней он выдергивал из земли грубые сорняки – но не окровавленные.
Энакин опять осторожно потргал голову. Боль продолжала пульсировать, но теперь он почувствовал под пальцами неповрежденную плоть.
– Ты! Раб! – сообщил тизовирм в ухе, несомненно, переведя грубую ругань кого-то из охранников. Коралловый отросток слегка уколол Энакина в шею, и он понял, что ему приказано лечь. Он повалился на землю, как бревно, и стал судорожно дергаться. Это было несложно… при той боли, что уже гнездилась в его голове.
Когда Энакин решил, что уже достаточно отыграл свою роль, он встал на колени и вновь принялся за работу. Хватаясь за стебли обветреннымим, ободранными руками, он выдергивал траву с корнем.
Йуужань-вонги не желали видеть у себя никаких машин, даже таких простых, как мотыга. Кроме рабов, у них были биотические методы расчистки полей, но они, похоже, решили сперва извести всю свою рабсилу.
Взяться за стебель, расшатать его, вытянуть из земли. В десятимиллиардный раз.
Боль все еще гудела в черепе, понемногу отступая. Энакин начал различать детали в хаотических сполохах.
Это было не его лицо, не его кровь, не его боль. На самом деле резанули Тахири. Она была вся в шрамах, как йуужань-вонг.
Это было уже слишком. После ее захвата Энакин периодически улавливал ее боль. Иногда это было словно зуд, иногда – как горящий метанол, вылитый на нервы. Но на этот раз было что-то настоящее, глубокое. Энакин ощущал ее дыхание и ее соленые слезы. Он как будто снова держал ее за руку, как в тот последний момент мира и покоя, которым они наслаждались вместе.
Вот только она была вся в крови, а он здесь занимался вырыванием сорняков. Если бы меч был исправен…
Но это уже проблема, верно? Или одна из них. И до встречи с Рапуунгом оставалось еще несколько дней.
– Раб! – амфижезл легонько хлестнул Энакина по спине, и ему пришлось собрать все свое самообладание – так хотелось прыгнуть на охранника, отобрать у него амфижезл и поубивать всех йуужань-вонгов в поле зрения. “Что они с тобой делают, Тахири?” Но Энакин сдержался и встал в смиренную позу, руки по швам.
– Иди с этой “отверженной”, – сказал охранник.