— Pourquoi n'en avons-nous pas, Jeanne? He! pourquoi n'en avons-nous pas [77], - говорил он, называя жену по имени.
Бедная женщина ласково глядела на мужа и вздыхала, а затем, наклонившись к тому ребенку, что был поближе, накладывала ему на тарелку целую гору пирожного. Мама Лора и тетя Этель бессильны были воспрепятствовать ей. Это же на редкость легкое и полезное для желудка пирожное! Браун специально приготовил его для детей. "Для этих ангелочков!" — добавляла принцесса.
А дети были счастливы: они радовались тому, что им разрешают так поздно сидеть за обедом; радовались всем милым развлечениям этого дня, веткам остролиста и омелы, подвешенным на потолке, — омелы, под которой галантный Флорак, большой знаток английских обычаев, клялся непременно воспользоваться нынче своим особым правом. Но ветки омелы обвивали лампу, лампа висела над самой серединой огромного круглого стола, и то невинное удовольствие, которое мечтал позволить себе мосье Поль, было ему недоступно.
За десертом наш хозяин, окончательно развеселившись и придя в ажитацию, стал произносить нам "des speech" [78]. Он провозгласил тест за здоровье прелестной Этель, потом за здоровье прелестной миссис Пенденнис, а потом за здоровье "своего доброго, славного и счастливого друга, Пенденниса!.. Счастливого тем, что он обладает такой женой и еще пишет книги, которые подарят ему бессмертие", и прочее и прочее… Малыши восторженно хлопали в ладоши, хохотали и кричали хором. Когда же обитатели детской и их попечительницы собрались уходить, Флорак объявил, что он имеет еще кое-что сказать, а вернее, хочет произнести еще один тост, последний, и попросил дворецкого наполнить все бокалы. И он предложил выпить за здоровье наших друзей — Клайва и его родителя, доброго и храброго полковника!
— Мы вот счастливы, — говорит он, — так неужто же мы не вспомним про тех, кто добр душой? Столь привязанные друг к другу, не подумаем о тех, кого все мы любим? — Слова эти он произнес с большим чувством и нежностью. — Ma bonne mere [79], вы тоже должны выпить вместе с нами! сказал он, взяв руку матери и целуя ее.
Она тихонько ответила на его ласку и поднесла вино к своим бледным губам. Этель молча склонила голову над бокалом, а Лора… Стоит ли говорить, как отнеслась к этому тосту она? Когда дамы и дети удалились, я решил не таиться более от моего приятеля Флорака и поведал ему, где и в каких условиях я оставил отца нашего милого Клайва.
Услышав мой рассказ, француз пришел в такое волнение, что я окончательно его полюбил. Так Клайв в нужде?! Почему же он не обратился к своему другу? Grands Dieux! [80] Клайв, который выручил его в трудную минуту. А отец Клайва, ce preux chevalier, ce parfait gentilhomme! [81] Флорак выразил свое сочувствие целым потоком таких восклицаний, вопрошая судьбу, почему люди, подобные мне и ему, утопают в роскоши — вокруг золотые вазы, цветы, лакеи, готовые лобзать наши ноги (в сих метафорах Поль рисовал свое благополучие), — тогда как наш друг полковник, бесконечно превосходящий нас, кончает свои дни в бедности и одиночестве.
Признаюсь, моя любовь к нашему хозяину только возросла оттого, что, в противовес многим другим, его ничуть не шокировало известие о том, где теперь очутился полковник. Пансионер в Доме призрения? Ну и что ж! Любой офицер по окончании своих походов может без стыда удалиться в Приют для инвалидов, а ведь нашего старого друга поборола Фортуна, одолели годы и несчастья. Ни самому Томасу Ньюкому, ни Клайву, ни Флораку, ни его матери никогда не приходило в голову, что полковник унизил себя, воспользовавшись благотворительностью; я помню, что и Уорингтон был одних с нами мыслей по этому поводу, и продекламировал замечательные строки нашего старинного поэта:
Эти люди уважали нашего друга независимо от того, в каком он ходил платье; зато среди родственников полковника воцарились ужас и негодование, каковое они выражали вполне открыто, когда до них дошла весть о том, что они изволили называть бесчестием для семьи. Миссис Хобсон Ньюком, впоследствии имевшая по этому поводу конфиденциальный разговор с автором сей хроники, пустилась по своей привычке в религиозные толкования: объяснила все божьей волей и почла нужным предположить, что небесные силы ниспослали это унижение, этот тягчайший крест семейству Ньюкомов в знак предупреждения всем его членам, дабы они не слишком гордились своим преуспеянием и не слишком прилеплялись душой к земным благам. Им ведь уже было предостережение в виде бедствия, постигшего Барнса, и недостойного поступка леди Клары. Ей-то самой все это послужило уроком, и прискорбное неблагоразумие полковника только подкрепило ее мысль, что, доверяя земному величию, мы впадаем в грех суетности! Так упивалась собой эта достойная женщина, рассуждая о бедах своих родственников, убежденная, что и беды-то эти исключительно призваны служить умудрению и пользе ее собственного семейства. Впрочем, мы всего лишь попутно излагаем здесь философские взгляды миссис Ньюком. Наша история близится к концу, и нам должно заняться другими членами этой семьи.