О поездах и экспрессах
Экспресс до Восточного летел над тайгой.
Макс глянул на время: до отправления лунного шаттла оставалось ещё несколько часов. «Успеваю...»
Он перевёл взгляд на окно вагона: пейзаж за стеклом казался ненастоящим. Герметичный салон, шумоизоляция; кондиционированный, неприятно искусственный воздух; ненавязчивая музыка с навязчивой рекламой вперемешку. Экспресс двигался настолько ровно, что казалось - он стоит на месте, а окна - лишь экраны, по которым крутят нудное бестолковое кино: покрытые уже желтеющей лиственницей сопки, распадки, поля, фермы, бесчисленные неизвестные городки из стекла и металла, ленты автострад, мосты - и так без конца и смысла.
Припомнилось из далёкого детства...
Старые-престарые рельсы на чёрных просмоленных шпалах. Лето, жара. Аромат трав, замешанный на крепком настое смолы и горячего железа... Запах странствий.
Зелёный обшарпанный вагон раскачивается со скрипом и мерно стучит колёсами по стыкам. Все окна в вагоне опущены, но всё равно жарко. Вдоль прохода летают пушинки одуванчиков.
Он выходит в тамбур. Здесь чуть прохладнее и шумнее. Из-за двери в соседний вагон постоянно доносится мощный металлический лязг, будто там ворочается огромный поверженный на землю рыцарь, закованный в латы.
Дверь вагона, та, что слева, открыта настежь, на пороге сидит, свесив ноги на улицу, здоровенный дядька в расстёгнутой форменной рубашке. Проводник. Одну руку он положил на поручень, в другой держит тёмную деревянную трубку. Он изредка затягивается, выпускает несколько колец, потом смотрит, как они уплывают назад, растворяясь в набегающем воздухе. Глаза его щурятся от солнца, лицо мечтательное, но при этом мужественно-суровое. Это из-за большого красивого (странно, но - так) шрама через всю щёку.
Оглянувшись на хлопнувшую дверь, он окидывает Макса внимательным долгим взглядом.
- Здорово, - говорит он низким, чуть треснувшим голосом. - Присаживайся.
- А можно? - спрашивает Макс.
- Вообще-то нельзя, - дядька щурится на небо, затягивается, выпускает клуб дыма. - Но если не боишься, я разрешаю.
Говорит он медленно, веско. Каждое слово - как отломанный шар от чугунной гантели. Отломил - положил. Отломил второй - положил рядом.
Максу лет двенадцать. Он солидный самостоятельный пацан. Вроде бы сидеть, свесив ножки, уже не по возрасту. Но, во-первых, нельзя, а во-вторых, можно. В-третьих, хочется.
Он осторожно опускается рядом с проводником. Порог, до белого металла отполированный тысячами ног, слегка обжигает - нагрелся на солнце.
- Садись, садись. Тут чисто, я протёр.
Состав едет грузно и не спеша: впереди разъезд, и перед ним поезд еле крадётся.
- Такие, брат, дела, - складывает три чугунных шара проводник. - Горн.
- Макс.
Поезд дёргается; Горн, зажав трубку в зубах, кладёт тяжёлую руку Максу на плечо.
- Придержу-ка тебя от греха подальше. Далёко едешь?
Как на самом деле звали того проводника? Время стёрло имя; «Горн» - из книжки про благородного пирата - пришло на ум как-то само собой. И куда они ехали тогда? Не вспомнить... Может, на море? Да нет, вряд ли, это ведь был не скорый, а какой-то местный захолустный поезд... Поезд недальнего следования.
- Это лучшее место на дороге. Тишина. Травы по пояс... А вон там, у леса - колодец. Каждый раз еду и думаю: вот бы в отпуск сюда. На недельку.
- Не получается? - понимающе говорит Макс.
- Может и так. А может, просто не хватает решимости плюнуть на всё, - Горн вздыхает, дымит трубкой.
Потом они долго молчат, смотрят, впитывая свет, запах лета и дороги, стук колёс, настроение...
«Да... Это были поезда. Настоящие. А что они вспомнят через пятьдесят лет?» - Макс поднял глаза на молодых соседей: смеющихся, громких, азартных...
Что-то ведь вспомнят?