— Вот на этой фотографии ты и тетя Мелинда в день ее свадьбы.
— Да?
— Ты стоишь рядом с ней, и у тебя в руках веер из перьев.
— Эту оставим, — говорила мать. Она все еще делала вид, что они просто разбирают вещи. Но вскоре забыла об этом и, устроившись поудобнее, погрузилась в задумчивость.
А он продолжал перечислять:
— А тут чья-то веранда.
— Веранда? Какая веранда?
— Не знаю.
— Ну как она выглядит?
— Два столба, темный пол, глиняный горшок с геранью…
— А я там есть?
— Нет.
— Ну, — махнула рукой Перл, — может, это веранда Люны.
Никогда в жизни Эзра слыхом не слыхал о Люне. Честно говоря, вообще не верил, что мать интересовали родственники. Леди и джентльмены проплывали мимо как в тумане; он пытался выспросить их имена, но мать равнодушно отмахивалась; и он понимал — она ищет только себя.
— Меня ты там видишь где-нибудь? Это что, тот обед, на котором я была в голубом?
Ее внимание к собственной персоне порой забавляло Эзру, а порой раздражало. Мать как-то алчно вскидывала подбородок, ожидая сообщения, есть ли она на фотографии.
— А я там есть, в этой группе? Я была на том пикнике?
Эзра открыл бордовый бархатный альбом. Толстые страницы пожелтели по краям. Карточки в этом альбоме не были приклеены как следует. Коричневый портрет бородатого мужчины был засунут в обложку вместе с цветным фото розового малыша в блестящем хлорвиниловом надувном бассейне; последний снимок датирован сентябрем шестьдесят третьего года. Мать выжидающе повернулась к Эзре.
— Мужчина с бородой, — сообщил он. — Наверно, твой отец.
— Может быть, — равнодушно отозвалась она.
Он перевернул страницу.
— А тут группа женщин под деревом.
— Женщин?
— Я тут никого не знаю.
— А в чем они?
— Какие-то длинные мешковатые платья, — сказал он. — С большим напуском на талии.
— Значит, девятьсот десятый год или вроде того. Может, помолвка Иолы?
— А кто такая Иола?
— Поищи меня. На мне было платье в темно-синюю полоску, — сказала мать.
— Здесь нет платьев в полоску.
— Тогда давай следующую.
Перл была не из тех, кто живут воспоминаниями, постоянно возвращаются к прошлому. В детстве Эзра никогда не слышал от нее «Когда я была в твоем возрасте…», как твердят многие матери. И сейчас эти фотографии не служили ей поводом для воспоминаний. Она почти не комментировала их, даже те, где было ее изображение. Но настороженно ловила каждое слово о своем прежнем облике. Может, хотела взглянуть на себя со стороны? Или надеялась отыскать разгадку некой тайны?
— Я улыбаюсь или нахмурена? Как по-твоему, на этой фотографии у меня счастливый вид?
Когда Эзра пытался о чем-нибудь расспрашивать, Перл становилось скучно.
— Расскажи, какая у тебя была мама, — просил он.
— О, это было так давно, — отвечала она.
Вероятно, жизнь у нее была однообразная, малоинтересная. Что же ей было бы приятно вспомнить? — думал он. Ухаживания отца, даже зная наперед, чем все кончится? Появление детей? Раннюю пору материнства? Она действительно часто и с нежностью вспоминала те годы, когда дети были маленькими, но большинство фотографий в этом ящике относились к куда более раннему периоду ее жизни, к началу века, — вот они-то и интересовали ее больше всего.
— Семейная встреча Бейкеров. Девятьсот восьмой год. А это день рождения Бьюлы, ей исполнилось шестнадцать. А здесь — серебряная свадьба Люси и Гаролда.
События, которые она перечисляла, были связаны с судьбами других людей, она же лишь издали наблюдала за ними.
— Это Кэтрин Роуз — в то лето, когда она была такая красивая и встретилась со своим будущим мужем.
Эзра пристально глянул на Кэтрин Роуз.
— По-моему, совсем она тут не красивая.
— Она довольно быстро поблекла.
На этой самой Кэтрин Роуз было строгое платье весьма сложного фасона, вышедшее из моды лет этак шестьдесят с лишним назад. Он оценивающе взглянул на ее острое личико, словно она была его современницей, девушкой, которая встретилась ему в баре, а между тем ее, наверно, уже давным-давно нет в живых. Казалось, он сквозь толщу поколений погружался в прошлое.
Он раскрывал маленькие дневники — некоторые размером не больше дамской пудреницы — и читал вслух фразы, написанные убористым почерком матери: