Высокая лирика, по словам Цураюки, имеет в виду прежде всего воспевание кого-нибудь вообще и императора по преимуществу, причем характеристика этого рода песен как будто написана специально для согласования с соответствующими определениями нашей, даже школьной, «теории словесности»: «Ода, как риторическая лирика, отличается усиленным примененном стилистических приемов (тропов и фигур) и диалектическим развитием мотивов». Цураюки говорит: «Когда они воспевают императора, они говорят о малом камешке и огромной горе Цукуба...»
Цукуба-горы
Падает далеко сень
На все стороны...
Но под сению твоей
Можно больше уместить.
Такое сравнение императора с горой Цукуба, величаво возвышающейся над всей окружающей местностью и охватывающей своей сенью все находящееся вокруг, давая этому всему благостный приют около себя, стало каноническим для последующей оды. «Когда чрезмерная радость охватывала их, они преисполнялись восторгом»,— говорит Цураюки, имея в виду жанр «славословий», как, например, песня, которой суждено было впоследствии стать японским национальным гимном.
Ними га ё ва 'Гиё ни ятиё ни Садзарэ иси по Ивао то наритэ Кокэ но мусу мадэ
Государя век
Тысячи, миллионы лет
Длится пусть! Пока
Камешек скалой не стал,
Мохом не оброс седым!
Интимная лирика гораздо более разнообразна в тематическом отношении. Здесь мы находим огромное количество интимных тем, всегда берущихся, конечно, в сильнейшем эмоциональном проявлении. Цураюки перечисляет лишь наиболее характерные для того времени:
1) Тема любовной элегии.
Для любовной элегии очень характерен образ «дыма, вздымающегося над вулканом Фудзи». Он является трояким символом: с одной стороны — любви вечной, так как струйка дыма всегда неизменно вьется над этой горой; с другой — любви тайной, так как источник этого дыма — огонь скрыт в недрах Фудзи, никому не виден, и, наконец, любви пламенной, так как недра Фудзи кипят в вечном огне.
Скрытым ото всех
Пламенем любви горю
Неизменно я...
Как в груди у Фудзи-сан...
Дым о чем нам говорит.
Стрекотание цикад, особенно так называемых мацумуси — цикад, живущих на соснах,— другой очень распространенный образ в любовной лирике. Его трактуют всегда в меланхолическом преломлении, так как монотонное, унылое стрекотание цикад павевает грустные думы об ушедшей любви, об одиночестве; стрекотание же мацумуси, благодаря омонимичности слова мацу — «сосна» со словом мацу— «ожидать», связывается с настроением ожидания, надеждой на встречу с возлюбленным, но надежды при этом почти всегда обманутой и ожидания — обычно бесплодного.
Я люблю тебя,
И «любви-травой» совсем
Мой приют зарос!
И печально слышать мне
Звуки «встреч-цикад»!
2) Тема лирики старости.
Довольно типичен для такой темы образ двух знаменитых сосен на берегу бухты Суминоэ, фигурирующих в бесчисленном числе легенд, песен, лирических пьес, повестей п т. д. Основное их значение — символ супружеского счастья: эти две сосны, растущие из века в век в непосредственной близости друг от друга, воспринимаются как образ мужа и жены, идущих неразлучно по жизненному пути вплоть до самой смерти. Но вместе с тем сосны в Суминоэ знаменуют собой и просто «седую древность», в ином аспекте — старость, и поэтому часто встречаются в стихотворениях, разрабатывающих тему старческого увядания.
Я — и то давно
Вижу вас, и все — вдвоем,
Сосны на скале!
В Сумнноэ на брегу
Сколько ж лет стоите вы?
Так говорит поэт, удивляясь древности этих сосен, в то же время косвенно высказывая мысль о том, что стар стал и он.
Ах, кого же взять
Мне теперь в друзья себе?
В Такасаго?..
Там Сосны — древни, но они
Не мои приятели...
Так сокрушается поэт, переживший всех своих друзей и близких, оставшийся на свете совершенно одиноким. Он так стар, что единственными сверстниками его могли бы быть сосны в Сумнноэ, но, увы, они все-таки старше его и быть ему приятелями не могут.
Тема старости может развиваться и в специальном приложении: к мужчине или к женщине. Получаются две разновидности — тема мужского одряхления и женского увядания.
Для темы мужской старости характерен образ «горы - мужа» (отокояма), являющейся символом «мужественности» как таковой, символом расцвета мужской силы и энергии. Но этот образ обычно применяется только как противоположный, для оттопенпя признака старости и утраты сил.
Вот теперь каков!
А когда-то полон весь
Мужеством я был...
Будто в гору восходил!
Ввысь — на «гору мужества»!
Обычным символом женской прелести и очарования является цветок оминаоси, патршшя, в Японии имеющий более поэтическое название — «девичий цветок». Этот образ применяется также главным образом по своей противоположности признаку увядания; иногда же — для оттенения признака непрочности самой красоты.
В поле осенью
Красотою блещет весь
Девичий цветок.
Но, увы, и тот цветок
Блещет только миг один!
Нередко встречается в лирике старости образ белого снега как метафора седины.
Были так черны...
А теперь ваш цвет иной,
Волосы мои!
В зеркале, что предо мной,
Выпал белый, белый снег...
Морщины на лице сравниваются с набегающими на ровную гладь моря складками волн. Так, например, в первой строке одной нагаута говорится:
Волны набегают все В бухте Нанива.
Волны все морщинами Покрывают гладь...
и т. д.
3) Тема быстротекущей жизни.
Тематика быстротекущей жизни отличается необычайным богатством и разнообразием мотивов. В сущности говоря, в том или ином эмоциональном преломлении она присутствует в трех четвертях японской поэзии. Такой своей ролью она обязана прежде всего вообще несколько элегическому складу интимно-лирического творчества Японии; с другой же стороны, она усилилась еще под влиянием специально буддийских мотивов, трактующих об эфемерности мира и человеческой жизни. Кой в чем можно подметить это влияние уже в эпоху «Маиъёсго», в эпоху же, непосредственно примыкающую к «Кокнисю», буддийские настроения господствуют в доброй половине стихов. Разумеется, мотив тщеты бытия воспринят японцами тех времен не слишком глубоко: японцы Нара и Хэйана принимали его больше как эстетическое настроение, но тем не менее в поэзии он сыграл огромную роль.
Цураюки приводит два образа, непосредственно наводящие на мысль об этой быстролетности земного существования: опадающие лепестки цветов и осыпающаяся листва деревьев. В первом случае эта «быстролетность» еще более подчеркивается противоположным образом — весны, символа расцвета жизни.
В светлый день, когда
Солнце так блестит весной
Ярко и теило,
Почему же вдруг цветы
Стали грустно опадать?
(Перевод Г. О. Монзелера)
Мимолетностью
Сходны с нашим миром те
Вишни, что цветут.
Только что цвели они
И уже осыпались!
(Перевод Г. О. Монзелера)
Во втором случае настроение «скоропреходящей жизни» углубляется сопутствующим, дополнительным образом осени.
Мимолетные
Клена красные листы
По ветру летят...
Мимолетнее счастье
Жизнь мирская пас. людей.
(Перевод Г. О. Монзелера)
О, как ярко ты
Осветила цепи гор,
Осени луна!
Посмотри-ка, сколько здесь
Кленов облетающих!