Выбрать главу

‒ Ничего страшного, с каждым может случиться… Сейчас я все уберу, только пойду куплю веник и совок, ‒ и воспользовавшись всеобщим замешательством от сказанного, удрала, утащив на поводке виновника торжества.

Тем временем в сберкассу величавой поступью взошел преисполненный чувства собственной значимости начальственного вида мужчина. Шествовал он с такой нарочитой торжественностью, словно это был не человек, а памятник самому себе, сошедший с пьедестала. Во всех его царственных движениях видна была особа, которая и минуты представить себя не может без своры прихвостней. Весь его облик, от кончика задранного носа, до брезгливо оттопыренной губы, источал надменное высокомерие.

Не иначе, как сюда пожаловал переодетый в цивильное генерал либо нелегкая притащила законно избранного депутата Верховного совета. Поскользнувшись на дерьме, «законноизбранный» едва не упал и к всеобщей потехе, высоко подбрасывая ноги, сплясал уморительный канкан самым что ни есть простонародным образом. Разгорячившись от проделанных телодвижений, он принялся визгливо выкрикивать:

‒ Что за черт?! У вас тут везде говно!

Ему и в голову не могло прийти, что он смешон. Вокруг стояли простые люди, для него они были предметами обстановки, наподобие грязных занавесок. Павлу доводилось видывать курьезные сцены, но более забавной, никогда. Чванство в обнимку с глупостью плясало перед ним. В это время тугая на ухо престарелая кассирша, в который уж раз переспрашивала скрытничавшего клиента. Втянув голову в плечи, и подозрительно озираясь по сторонам, он спрашивал у нее шепотом:

– Какую сумму мне перечислили?

Она же, силясь перекричать несмолкаемый гвалт, в ответ кричала на весь зал:

– Что́?! А́?!

В коляске отчаянно ревел общеизвестный младенец. Похоже, у него начали резаться зубки, ‒ все сразу. Не выдержав, хороняка клиент заорал так, что все вокруг притихли:

– Отдай сберкнижку, глухая тетеря! Черт бы тебя побрал, твою мать и бабушку!

Сказано это было от всего сердца. После этого ни у кого не возникало желания скандалить. Потоптавшись еще некоторое время в очереди, Павел понял, что ничего интересного больше не будет. Он вышел из очереди, и поплелся домой.

Временами Павел любил наблюдать эти низшие формы жизни. При этом он не испытывал к ним агрессивной нетерпимости. Скорее, это напоминало интерес натуралиста. Хотя, свою внешнюю схожесть с ними, он бы посчитал для себя позорной. Будучи утонченно сложным и до чрезвычайности искушенным в частностях, он был примитивен, по сути, регулярно совершая подобные, разоблачающие его поступки.

* * *

Поздним вечером Павел пришел домой.

Закрыв за собою дверь, он оставил за порогом мозглую темень с ее снегом и дождем. Его домом была трехкомнатная квартира в типовом девятиэтажном доме на проспекте Правды, похожем на поставленную набок железобетонную коробку из-под туфлей. Дом домом, зато в убранстве его квартиры чувствовалась заботливая рука хозяина. Павел приложил немало сил и средств, чтобы превратить ее в тихую гавань комфорта. Ему это было жизненно необходимо, слишком трудно было восстанавливать растраченную на работе душевную энергию. Эти стены охраняли его личное пространство, но это была лишь эфемерная защита, по сравнению с несокрушимой броней его эмоциональной отстраненности.

Гостиная была обставлена с присущей ему изысканностью и вкусом. Здесь все дышало утонченной роскошью, заботой о красоте и удобстве. Среди тщательно подобранной антикварной мебели особо выделялся старинный русский буфет с резными украшениями, отделанный перламутром и пластинами из поделочных пород камня. За его стеклами из граненого хрусталя стояла богатая коллекция старинной серебряной посуды. Среди чеканных графинов и массивных солонок допетровских времен, виднелись две раритетные серебряные братины из княжеских покоев. Несколько полок в нем занимали диковинные, редкие и просто красивые безделушки, а также множество склянок с разноцветным содержимым.

На стенах, обитых зеленым шелком с драгоценным золотым шитьем, висело несколько картин в старинных багетах с изображениями парусных кораблей и пейзажами тропических побережий. Среди них было два подлинника Айвазовского. Сразу было видно, что их владелец не только увлекается живописью, но является ее знатоком и тонким ценителем. На лучшем месте находилась его любимая картина, без рамы, с облупившейся грунтовкой по краям, подарок одного из его пациентов, давно уж покинувшим наш мир. Яркими смелыми мазками на нем был изображен старый баркас, одиноко лежащий на берегу синего моря. «Тихая пристань», ‒ конец пути. Картины даже в слякоть позволяют видеть солнце.