Девушка скользнула на стул напротив. Села рядом с Кирпичом. Скромно смотрела в стол. На щеках её играл лёгкий румянец, который вполне можно было принять за смущение и скромность. Только Влад знал, какая она на самом деле. Поэтому не верил этому театру одного актёра, хотя, стоит признаться, фальши не почувствовал.
— Это дочь моя, — прохрипел Кирпич, наваливаясь мощной грудью на стол. — Поэтому пялиться не моги. Не разрешаю пока что. Нежный цветок, хе-хе, — зашёлся он в хриплом смехе, больше напоминающем предсмертные хрипы тяжелобольного астматика.
Влад моргнул. Насколько он знал, у Кирпичникова было пять жён и ни одного ребёнка. Его агентура донесла: Кирпич прошёл процедуру вазэктомии, чтобы спокойно трахаться и не иметь последствий, не возиться с наследниками и чтобы они не срались после его смерти, деля наследство.
— Что? Завис? — одёрнул Кирпич Влада. — Охуел, да? Я сам в шоке, если честно.
Он снова ржёт, отхаркиваясь и задыхаясь. А Влад переводит взгляд с Антона Васильевича на незнакомку. Точнее, Лину. Если Кирпич и участвовал в её зачатии, то, хвала всем богам, на девушке это не отразилось: ей, видимо, достались лучшие гены.
— Волконская! — произносит Кирпич с гордостью. — Княгиня! — прихлопывает с радостью по столу. В голосе его и смех, и восхищение. — Или графиня — хер их благородных поймёшь. А может, и не благородные, но зато какая фамилия, какой павлиний хвост! Лучше, канешн, быть Волконской, чем Кирпичниковой. Но мне похер, однохуйственно, можно сказать. Девка, всё равно замуж выйдет, фамилию сменит. Зато кровь. Я только сейчас понимаю, что это такое, блядь. А до этого не доходило, прикинь? И прикинь, как ей повезло, графине этой, мамке её? Прям пиздец как вштырило-то. Засадил ей пару раз по молодости, презерватив порвался, бляха. И вот — распишитесь и получите! Дочь! Писюха моя! А я и знать не знал, прикинь?
Влада коробило, что этот мудозвон сидел и бахвалился, вываливая историю появления дочери на свет пусть и одному слушателю.
Влад знал: он вызывает доверие. Не раз и не два при нём каялись, трепали языками, рассказывали тайны или пиздели по пьяни такие вещи, которые под пистолетным дулом не всегда выдавали.
Обаятельный сукин сын — так нередко говорили ему в лицо и с завистливым шёпотом величали за спиной.
И, может, болтливость Кирпича ему и на руку, но то, что он говорил о дочери вот так грязно, не стесняясь, словно великое дело совершил, внутри Влада заставляло всё протестовать.
Лина так и сидела, уткнувшись в тарелку и не поднимая глаз. Не ела. Руки её — тонкие, изящные, покоились на скатерти. Не сжимали ни нож, ни вилку. Абсолютное внешнее спокойствие. Разве что покорная поза и низко опущенная голова говорили о многом.
— Девятнадцать лет назад дело было. Молодой был дурак. Надо было тогда ещё чики-брики сделать, чтобы не плодиться. Но что уж теперь. Видать судьба. И я, кажется, даже рад, прикинь? Незаконная она, конечно. Но это легко исправить. Всё ей оставлю. Ни одной жабе ни копья. Пошли нахер. Все эти прихлебатели, бывшие жёны, помоечные родственники. Пусть сами зарабатывают, горбатятся, что-то придумывают, а не на готовеньком в рай! Да! А Линка вот, сучка, нежный цветок, бляха. Смотрю и сердце тает, как маргарин, на солнце.
Влад быстро в уме прикинул. Кирпичу — сорок три. Хоть на вид и весь полтос можно дать. Некрасивый, рыжеватый, мощный. Силы в нём, как у быка. Правда, пузо отрастил, жиром заплыл слегка за последние пару лет. И вдруг — дочь. Полная его противоположность. И то, что он так ею бахвалился, выставлял напоказ, как товар, Владу совершенно не понравилось.
Он вспомнил сразу другую девочку. Незаконнорожденную. Забытую богом и людьми. Девочку, что жила под чужой фамилией, потому что никак не могла получить настоящую и то, что ей принадлежит по праву.
Это сравнение, параллель, очень ему не понравилась. Сразу же загорчил внутри осадок. Ну б его всё к чёртовой матери!
— Не боишься, что уведут? — вставил он наконец-то слово, когда Кирпич заткнулся. — Сейчас как объявишь о наследнице рода, так и полетят все, как мухи на говно, в зятья тебе набиваться, капиталы твои подсчитывать.
Кирпич посмотрел на Влада с насмешкой, а потом посерьёзнел.
— Дык я всё ей оставлю, — кивнул он на Лину, — а не тому гондону, что её ебать будет. Составлю такое завещание, что обосрутся моё добро делить. И Линку научу, чтобы умной была, а не лохушкой, как её мать, царство ей небесное. Ну, хватит лирики. Давай о делах поговорим. А ты, Лин, жри давай. А то тощая, в чём душа держится. Мы, Кирпичниковы, сильные, здоровые, так что не отставай давай.