Мистер Офферман кладет свою руку поверх ее.
— Для тебя это как чудесное хобби, дорогая. Оно дает тебе возможность выбраться из кухни.
Я выпрямляю спину. Мы что, попали в пятидесятые?
— Из кухни? — вырывается у меня.
Отец откашливается, его голос прерывает мой вопрос.
— Кейт, что ты думаешь о садах со скульптурами? — обращается он к матери, затыкая мне рот. — Тебе всегда нравился музей современного искусства.
— Это изумительное место, но я думаю, что свадьба Шарлотты и Спенсера будет красивой везде, где бы они ни пожелали ее провести. Шарлотта, мне известно, ты очень близка со своей матерью, но, если тебе понадобится какая-нибудь помощь, я всегда готова. Обожаю свадьбы.
Миссис Офферман снова встревает в разговор, уставившись на Шарлотту:
— Твоя мать, должно быть, очень взволнована. Она примет участие в планировании торжества?
Шарлотта, кажется, зашла в тупик и от этого морщит лоб.
— Я уверена, что она поможет.
— Конечно, поможет, дорогая. Ей захочется больше, чем просто помогать. Она живет рядом?
— Мои родители живут в Коннектикуте.
— Чем ей еще заниматься, кроме как планировать твой особенный день? — говорит миссис Офферман с выражением полнейшего удивления, как будто иначе и быть не может. Она уже представляет, как мама Шарлотты тратит каждую свободную минутку на отдачу приказов команде флористов и заказ репетиционных залов.
— Она очень занята на работе, — говорит Шарлотта.
— Ой, работа? — это, кажется, пугает женщину. — Чем она занимается?
— Она хирург в больнице в Нью-Хейвене.
Брови мистера Оффермана удивленно приподнимаются, а глаза округляются до размера пляжного мяча.
— Как интересно. А твой отец?
— Он медбрат, — сухо говорит Шарлотта, и я начинаю закипать, но сдерживаюсь и снова сжимаю губы.
— Правда? Я думала, что он тоже доктор, — говорит моя мама, искренне удивившись, потому что прямо сейчас Шарлотта лжет. Это убивает меня — совершенно убивает — и я с трудом держу рот закрытым.
Шарлотта потирает лоб.
— Прошу прощения. Он начинал медбратом, но приложил много усилий и, благодаря поддержке моей матери, тоже стал врачом, — на этот раз она говорит всю правду, но взгляд на лице миссис Офферман бесценен. Словно она никогда не слышала о мужчинах-санитарах, и, конечно, о тех, кто стал врачом по настоянию жены. Мистер Офферман выглядит еще более смущенным.
Тишина заполняет помещение. Все за столом на мгновение замолкают. Звон бокалов и стук приборов по фарфоровой посуде становятся единственными звуками вокруг.
— За счастливую пару, — говорит мой отец, поднимая свой бокал и спасая присутствующих от споров о распределении ролей между мужчиной и женщиной.
— Послушайте. Кто не любит свадьбы? Это лучшее, что может быть, не так ли? — говорит мистер Офферман и подмигивает моему отцу, словно говоря: «Выпьем за мужчин, преумножающих свой капитал».
Его дочери поднимают стаканы с содовой, а я беру свой бокал и чокаюсь сначала с Шарлоттой. Легкий стук раздается из-под стола. Она смотрит на меня с усмешкой, и есть что-то очень личное в выражении ее лица — что-то, подтверждающее наличие у нас общего секрета. И тут я понимаю, что это. Потому что сейчас нет никаких сомнений, кто к кому прикасается. Это пальчики ее ноги скользят по верхней части моих ботинок. Потом по щиколотке. Потом выше, и это сводит меня с ума — настоящее сумасшествие. Пальцы ног Шарлотты на моей ноге чувствуются чертовски здорово.
Так хорошо, что я хочу схватить ее за руку, затащить в ванную комнату, прижать к стене и задрать юбку. Посмотреть, какие трусики она надела сегодня, и насколько они уже влажные от возбуждения.
Но такого. Не может. Произойти.
Должно быть, это все из-за вина.
— Завтра мы должны пойти в музей современного искусства, — говорит миссис Офферман моей маме. — Эмили планирует изучать историю искусств в колледже в следующем году.
Эмили приподнимает бровь, будто бы совсем не согласна с этим.
— А ты сможешь осмотреть сад, Кейт.
— Какая прекрасная идея, — говорит моя мать, как всегда, дипломатично.
Миссис Офферман смотрит на Шарлотту.
— Не хочешь присоединиться к нам?
— Конечно, — Шарлотта сжимает мою руку, — мы оба присоединимся к вам.
— Не могу дождаться, — говорю я, потому что любой другой ответ может стать причиной моего расчленения.
Я допиваю свое вино, и тема разговора меняется, как и положение ноги Шарлотты — она опять надела туфлю. И я благодарен ей за это, потому что чувствую себя подростком, возбуждающимся от простого прикосновения ноги.