Слова резкие, словно мазки кисти художника-авангардиста из общества «Бубновый валет». Урбанистическая образность, динамизм и постоянная смена ритма — все вопит о новом небывалом искусстве. Ну и, конечно, шокирующая тема.
Без этого никакой футурист не футурист. Как говорится, не повыпендриваешься — никто тебя не заметит. На образ новатора работает вызывающе желтая кофта. Шляпа с мягкими полями из-под под которой на зрителя глядят большие дерзкие глаза. По-настоящему мрачными они станут позже, а в первом выступлении в них плещется неуверенность и отчаянное желание понравиться. Последним страдает вся поэтическая братия.
Таким увидел Маяковского Самотаев, на первом выступлении поэта. Тогда же и познакомился, а Владимира безмерно порадовали слова одобрения лидера новых социалистов.
Символично, но и закрытие кафе так же было связано с именем Маяковского, прочитавшим в пятнадцатом году «Вам»:
Это «Вам» хлестало наотмашь, от него невозможно было увернуться. Поэт безжалостно бил по мордасам зажравшегося и равнодушного обывателя. Антивоенным этот стихотворение можно было назвать с натяжкой, но со слов переселенцев таким его считали в их мире. И все же, будоражить умы потомков будут другие строки поэта. После февраля четырнадцатого года, когда Самотаеву открылась тайна переселенцев, Миха был в этом уверен:
Сквозь эти слова, прорывается надрыв и боль, и музыка, которая звучат, звучит, звучит. Кажется, еще мгновенье и появятся нотные знаки, но они так не появляются, но музыка продолжает звучать. Таково таинство поэзии Маяковского.
Обратить внимание на литературно-поэтическую братию Самотаева попросил Зверев еще в девятом году. На вопрос, зачем это надо, последовал загадочный ответ:
— Эт, дружище Пантера, такая публика, без которой ни хрена в этом мире не происходит, и без пол литры нам с ней не разобраться.
Фраза насторожила, особенно ее вторая часть. Нет, не в том смысле, что выпить было не на что, а в том, что Командир что-то чувствовал, но толком не мог выразить. Пришлось разбираться самому.
Сложно ли проникнуть в литературно-поэтический мир? И да, и нет. Внешне он открыт для всех желающих, но от назойливых посетителей защищаться умеет. Трудно проникнуть в ближний круг — для этого надо стать одним из «своих» во всех смыслах. И мироощущением, и в части запредельного эгоизма, а без поэтического дара об этом даже думать не стоит. Ничего не выдумывая, Михаил предстал в образе своеобразного «политического футуриста-исследователя», взявшегося изучить поэтический мир современной России. Для этого нашлись шепнувшие: «Самотаев в высшей степени человек щепетильный, поэтому никаких сплетен от него никто и никогда не услышит. Тем более жандармерия».
Поначалу косились, особенно усердствовала Зинка Гиппиус, но своими посещениями Михаил не надоедал. Дай бог, если заглянет раз в месяц и тихонько посидит в сторонке.
Время шло. В «Башне» у Вячеслава Иванова он познакомился с символистами Блоком, Белым и Федором Сологубом. У него на глазах родился «противник» символизма — акмеизм. На собраниях «Религиозно-философского общества» он слушал полемику Мережковского и Бердяева.
На авторитет «футуриста-социалиста», сыграл устроенный Михаилом халявный полет в апреле четырнадцатого в Крым к Волошину. За штурвалом сидел Миха, в кабине Маяковский, Ахматова и Блок. Перегрузка была приличная, но дотянули, главное, эмоции хлестали через край.
Постепенно перед Самотаевым раскрылся поэтический мир со всеми его прелестями и непрерывными сердечными драмами. Не пропускавший ни одной юбки Владимир Маяковский в июле 1915-го года познакомился с Лили и Осипом Брик. В истории переселенцев Лили скажет: «Я любила заниматься любовью с Осей. Мы тогда запирали Володю на кухне. Он рвался, хотел к нам, царапался в дверь и плакал».