Марфа точно окаменела. Турчанка круто изменила ее коварный план: не сегодня-завтра бабы должны были разорвать турчанку. А Платошку, как он есть главный виновник, — марш, вражина, на каторгу! Тут уж с исправником договорено и екатеринка[4] уплачена наперед… Хотелось поглядеть на Василису, как бы она стала хозяйку из себя корчить без своего Платошки-разбойника. А то за печкой и лиса храбрится! Вишь, надумала прибрать к рукам материно добро…
И Марфа грязно выругалась, заключив:
— Ох, как это я не успела ее за жабры схватить?
— Вот аспид! — треснула Василиса кулаком по спине Платона. — Напился, чисто бурдюк! А кто догонять будет воров?! На кой черт ты мне нужон без шаланды?!
Пьяный Платон едва стоял на ногах, пялил на Василису затуманенные глаза и вдруг дико заревел:
— Сгинь! Сгинь, нечистая сила!!!
— Так, допился, — покачала головой Анфиса и заторопилась к детям.
Человеческая добросердечность укрыла Севиль и Сашу надежнее каменной стены в семье Кремневых — потомков героических защитников севастопольских бастионов.
Первое время Севиль и мальчик жили в сарае затаясь, тревожно, в постоянном страхе, не только днем, но и ночью боялись выходить во двор.
Севиль постоянно думала о чем-то своем и не прислушивалась, о чем шепчутся Саша и старший сын хозяйки. Севиль знала еще от Анфисы, что Полиен работает на судостроительной верфи плотником, что руки у него золотые, сердце тоже золотое, да вот зрение никудышнее, поэтому и на матросскую службу не берут.
Как-то, откинув рядно[5], которое заменяло дверь в их новом жилище, влетел в сарай Саша, едва удерживая в руках чудесный парусник.
— М-маманя! Гляди! Это П-полиен — мне!
В глазах Саши радость, совсем детская, какой Севиль давно уже не видела.
Около сарая стоял Полиен, медленно набивая табаком трубку. Он был смущен и доволен, что игрушка пришлась по душе мальчику.
А Севиль, собрав все самые добрые русские слова, какие она знала, покраснев как мак, поблагодарила молодого хозяина.
Через несколько дней, когда Севиль раздувала самовар, помогая хозяйке стирать белье, во двор неожиданно вошла Анфиса с ребенком на руках.
Севиль бросилась ей навстречу.
— Не подходи ко мне близко, — устало присела на камень Анфиса.
— Господи, что случилось? — стряхивая мыльную пену с рук, выбежала из-под навеса старшая сестра.
— Не подходи, не подходи!.. В поселке людей косит холера! Я уже схоронила Машутку и Васятку. Вот… с Колькой остались… Одежу нашу надо дотла… И выкупаться нам…
Да, Анфиса поняла, о чем спрашивали глаза Севиль.
— Сперва Василиса… потом и Платошка… Марфа еще живая была, когда я тайком… на лодке… Карантин кругом…
Когда все страхи улеглись, Анфиса глазам своим не поверила: Севиль и слезинки не обронила, узнав о смерти Платона.
Уплывали дни за днями. Прошлое тускнело, новая жизнь властно брала свое.
Осенью, когда обычно на слободке «играли свадьбу», Полиен обвенчался с Севиль.
Саша полюбил отчима больше, чем родного отца. С годами Полиен научил его задумываться над печальной судьбой тружеников, вселил в душу мальчика светлую веру в людей и любовь к ним. Научил бороться за счастье обездоленных.
От брака с Полиеном у Севиль родилось трое сыновей. Но в живых остался только старший, Николай, большеглазый, чернобровый, удивительно похожий на Сашу и свою мать. Вот ему, Николаю, с годами и было суждено стать отцом Евгения Кремнева.
Рассвет застает Петра за письменным столом. Подхваченный горячей волной счастья, он пишет страницу за страницей.
На башне горсовета часы пробили восемь, но он этого не слышит. Слишком громко стучит собственное сердце молодого писателя: «Да ведь это же начало романа!..»
Покинутый ребенок
Мелана вернулась домой под утро. Мать за всю ночь не сомкнула глаз. Обычно такая кроткая и мягкосердечная, она строго сказала дочери:
— Будь жив отец, он проучил бы тебя! А то ты как лодка без весел…
— Я выхожу замуж, — неожиданно объявила Мелана. — Уеду отсюда. Так-то будет лучше, чем прозябать гардеробщицей в театре, — и взглянула на мать беспечно, но без малейшего оттенка радости.
Мария стояла, прижав к груди руки, ее бил озноб. Такое с ней было, когда из этой дворницкой в сорок втором году выносили отца Меланы, убитого гитлеровцем возле самого дома. В тревоге за жизнь больного внука Орест выбежал на улицу после комендантского часа, чтобы привести врача, который жил в доме через дорогу, и получил гитлеровскую пулю.