Маша зевала, сидя на моих коленях. Ольга села за стол напротив нас и спросила девочку:
— Ты чего, как маленькая, на коленках у дяди сидишь?
Маша промолчала, только крепче прижалась ко мне. Тут, отключившись, щелкнул чайник, Ольга встала, сполоснула горячей водой фарфоровый заварник, насыпала чай, налила воду и уронила крышку от чайника. Крышка зазвенела по полу, но не разбилась. Ольга сказала: «Блин!», подняла крышку, накрыла чайник салфеткой и повернулась к нам.
— А ты умеешь бить посуду? — спросила ее Маша.
— А ты разве не знаешь, что к взрослым надо обращаться на вы? — посмотрела на нее Ольга.
Маша промолчала.
— Ну, если тетя Оля хочет, чтобы ты говорила ей «вы», то проблем никаких, будешь говорить ей «вы». Правда? — пришел я на помощь Маше.
Маша, очередной раз зевнув, равнодушно кивнула.
— А как ты зовешь дядю Сережу? — спросила Ольга.
— Просто Сережа, — ответила девочка.
— Мне кажется, что все эти «вы» и «дяди» слишком формально. Она как-то сразу стала мне говорить «ты», я не возражал.
— Хорошо, можешь звать меня просто Олей без тёть и на «ты», — сделала шаг к сближению Ольга. — А почему ты спросила, умею ли я бить посуду?
— Она нечаянно разбила кружку, пришлось поиграть в битье посуды, чтобы научиться бить правильно, — снова встрял в разговор я.
— Научились? — подняв брови, спросила Ольга.
— Вполне, — кивнул я.
— Борьке понравилось, — сказала Маша.
— Какому Борьке? — удивилась Ольга.
— Соседу с пятого этажа, — пояснил я.
— Ну, ты даешь, — вставая, покачала головой Ольга. Разлив чай по чашкам, она пододвинула тарелку с куском торта ближе к Маше. Та потянулась к торту, и рукав пижамы оказался в чашке с чаем.
— Ой! — сказала Маша. Ольга взяла полотенце и отжала в него край рукава.
— У тебя есть, во что ее переодеть? — спросила она меня.
Я проинспектировал мокрый рукав.
— Ничего. Не сильно промок, пока чай выпьем — высохнет.
— Он тебе мыл ручки? — спросила Ольгу Маша.
— Не поняла вопроса. Почему он должен был мыть мне руки? — удивилась та.
— Он мне сказал, что всем своим девушкам он мыл ручки. Чтобы они в него влюблялись. Мне тоже моет. Каждый день.
Ольга хмыкнула, рассмеялась, взглянула на меня, снова хмыкнула и, ничего не сказав, принялась за торт.
— Раз уж мы играем в маленьких, давай я тебя покормлю, — предложил я Маше, — пока посуда цела и все не промокли окончательно.
Девочка с готовностью открыла рот. Я взял вилку.
Когда кусочек торта оказывался у Маши во рту, глаза ее закрывались. Как в рекламе «Даниссимо». Торт был действительно вкусным.
— Пойду, покурю, — сказала Ольга, — пока идет это кормление детей и зверей.
Ольга вышла. Глаза у Маши не открывались уже и между кормлениями. Ее голова упала мне на грудь.
— Пошли спать. Вот глотни чая и пошли, — сказал я, поднося чашку к ее губам.
Маша выпила чай, так и не открыв глаз. Я отнес ее в спальню. Моего поцелуя она уже не почувствовала. Принцессы могли спокойно отдыхать до завтра.
Я вернулся на кухню. Ольга разливала вино по бокалам.
— Слушай, я какой-то джипарь подперла. Сделай милость, переставь мою тачку. Не хочу, чтобы он поднял нас завтра часов в шесть.
— Ты хочешь остаться на ночь?
— А ты нет?
— Да нам завтра в школу первый день. Мне надо ее отвести. Уроки в восемь тридцать начинаются. Чума просто. Это ж во сколько вставать надо? Я даже не считал еще.
— Ты так возишься с этим ребенком. Хочешь, я рожу тебе твоего собственного?
— Спасибо, не надо. Этот уже почти готов, осталось чуть-чуть помучиться. А свой — это с нуля. «Уа-уа» орать будет.
— Я и смотрю, как ты мучаешься. В тебе просто кладезь отцовства. Никак не ожидала такого увидеть.
— Я и сам не ожидал.
— Ну? — спросила Ольга, держась за ножку бокала. — Так мы пьем, или мне уехать?
— Давай ключи, — вздохнул я. — Только не высовывайся из комнаты, пока мы не уйдем завтра. Видишь, девочка ревнует. Чего ей лишний стресс создавать.
— Это я, блин, ревную, — зашипела Ольга, — отец-одиночка, блин! Вот ключи.
— Давай выпьем за любовь, — сказал я, сгребая ключи со стола, — а то ты дерганая сегодня какая-то.
Ольга подняла бокал.
— Вообще не понимаю, как такой эгоист, как ты, мог взять чужого ребенка на воспитание!