— Уведите его или унесите. Короче, делайте что хотите, но к утру он должен стать разговорчивым. Если он признается в совершении наезда, нам всем дадут медали, Иннокентий Игнатьевич помрет с чистой совестью, а в городке прекратятся слухи о продажной милиции. Устраивает такой расклад?
— Устраивает, — сказал следователь.
Он уже выписывал постановление о помещении Игоря в изолятор временного содержания на трое суток. Слава богу, обошлось без предъявления обвинения. Линчук и оперативник без имени отнесли скрюченное тело Игоря, положив постановление о задержании ему на грудь.
Неужели он притворяется? Если притворяется, то умело и профессионально. Или он прирожденный артист, или все-таки тяжелобольной человек.
В любом случае к утру я должна знать, кто он такой. Исходя из этого, я смогу установить степень причастности Игоря к смерти Сухинина.
Наезд совершен неумышленно. Это я могу и сейчас утверждать, опираясь на увиденное.
Не мог этот обалдуй Игорь совершить преступление осознанно. Он мог сбить Сухинина случайно и только в состоянии опьянения. Тогда откуда эта записка и чутье любящего человека?
А существует ли вообще на свете это самое чутье любящего человека? Какое мне дело до философии? Какое мне дело, существует чутье или нет?
Мое дело — закон. Я должна установить вину Игоря или признать перед обществом его непричастность к преступлению. Это моя работа, я получаю за нее зарплату. Я существую работой, дышу ею, не в состоянии и дня прожить без этой работы.
Иногда мне становится невмоготу от перегрузок, испорченных нервов, мигрени и всяких других недомоганий. Но, поразмыслив немного, абстрагируясь от действительности, я понимаю, что милиция — это сладкий яд, отрава, проникшая в мой организм и сделавшая мое существование вне ее абсолютно немыслимым.
Мгновенно вспомнился мой неудавшийся брак с молодым и перспективным мужем в его роскошной квартире на канале Грибоедова. Скука, поселившаяся в той богатой квартире, изводила меня, доводя до состояния исступления. Иногда мне хотелось бить посуду и беспричинно швыряться предметами.
Однажды я испугалась саму себя и ушла от мужа, покинув комфортную, но унылую квартиру, променяв ее на командировки в мороз и стужу, на нервные перегрузки, хроническое недоедание, нервное истощение и прочую нескладуху, гордо именующуюся у нашего брата службой в правоохранительных органах.
Я помахала рукой, отгоняя неприятные воспоминания, пытаясь обрести нарушенный ритм. При малейшем воспоминании о комфортной квартире на канале Грибоедова мое сердце начинает щемить тонкой тягучей тоской.
Мне начинает казаться, что я плохо кончу, умру от старости и одиночества в одном из промерзших оперативных кабинетов. И тут же спохватываюсь, трясу головой, отгоняя видения, и принимаю окончательное решение — никогда не вспоминать о «нехорошей» квартире на знаменитом канале…
Нет, Игорь не болен, но он и не артист. Он не притворяется. Игорь — такая личность, и понять эту личность предстоит мне. Без меня он пропадет. Его когда-нибудь запишут в разряд больных или он совершит настоящее преступление, чтобы привлечь к себе внимание. Именно — он хотел привлечь к себе внимание, он такой, каким и хотел казаться. Это не притворство! И он скажет мне правду! С такими победными мыслями я встретила хмурого Линчука. Он вернулся из изолятора, слегка помятый и нервный. Видно, досталось от взбесившейся личности…
— Михаил! — Я бросилась к нему на шею. — Я хочу жрать! А ты?
— Половина третьего ночи, — он посмотрел на часы, — вредно поглощать пищу в ночное время. Организм должен отдыхать ночью. — Линчук гордо и непреклонно отринул мое предложение, заодно сбросив мои цепкие руки с его шеи.
«Наверное, сильно ему досталось от непонятой личности, если на него мое отчаяние не действует», — подумала я и приступила к новому натиску.
— Так это у нормальных людей он должен отдыхать, а мы с тобой — менты. Давай что-нибудь придумаем, а?
Как у всех бывалых оперативников, у Михаила застарелая язва желудка. Он тщательно скрывает от всех свой недуг, но Мишина язва уже давно — секрет Полишинеля.
В нашем отделе все знают, у кого какой недуг — язва желудка, вегетососудистая дистония или мания преследования. Других диагнозов операм не ставят. Все мы боимся выхода на пенсию. И потому скрываем свои болячки. Довольно часто оперативники в отставке получают инфаркт со смертельным исходом. Сердце не выдерживает проверки покоем. Десятилетиями оно привыкает работать в удесятеренном ритме, и состояние покоя приводит незадавшегося пенсионера к смерти. Вот такая у нас работенка! Но пока все хорошо. Пенсия далеко, отставка высоко, государство ценит наши с Михаилом заслуги и требует полной отдачи наших физических и интеллектуальных сил.