– Оставим войну в покое, – пальцы Уотрэса комкали бумажную салфетку. – Коль скоро среди нас нет шпиона, отравить Уинвуда мог бы лишь безумец… Человек, страдающий тяжелым психическим недугом. А это проявилось бы еще в чем-то.
– Откуда вы знаете, что не проявится? – задал многозначительный вопрос барон Эстерхэйзи.
Корин отправил в рот очередной кусок форели и внезапно закашлялся.
– Из… вините, – выдавил он в промежутке между приступами кашля и поспешно выскочил из зала.
– Надеюсь, мистера Торникрофта не отравили, – произнесла Коретта Уинвуд таким тоном, что невозможно было понять, шутит она или говорит всерьез.
Корин отсутствовал минут пятнадцать. Никто не пошел за ним. Но разговор за столом в эти четверть часа состоял преимущественно из отрывистых нервных реплик. Невыносимо наэлектризованная атмосфера разрядилась лишь тогда, когда Корин, живой и невредимый, появился в дверях. Кое-кто из присутствующих не смог сдержать вздох облегчения.
– С вами все в порядке, Торникрофт? – осведомился Уэстбери.
– Конечно… Это рыбья кость, такое случается…
– Вы чересчур взвинчены, мистер Торникрофт, – неодобрительно молвила леди Брунгильда. – Вам нужно успокоиться, иначе в следующий раз вы подавитесь основательно.
Рамона почему-то засмеялась и тут же оборвала смех, настолько нелепо и неуместно он прозвучал.
– Постоянные разговоры об убийствах и убийцах доконают кого угодно, – она старалась оправдать свой промах.
Финал обеда (который из-за позднего времени вернее было бы называть ужином, но из всех традиций Везенхалле эта не выглядела самой странной) не ознаменовался более никакими происшествиями. Воспользовавшись тем, что дворецкий и экономка убирают со стола, Корин незаметно для остальных проскользнул в холл. Полистав тощий телефонный справочник, где указывались только номера общественных служб, он позвонил в Берн и что-то долго выяснял на плохом немецком… Потом он сделал еще один звонок, на этот раз он говорил по-английски и значительно короче. Положив трубку, Корин поднялся в комнату Уэстбери.
– Я уезжаю, Джон.
– Сейчас? – откликнулся Уэстбери без малейшего удивления.
– Нет, завтра утром. Съезжу в Берн и вернусь. Рассчитываю обернуться часов за шесть-семь, так что здесь буду около четырех или пяти вечера. Остальным о моем отъезде знать необязательно, в экстренном случае придумайте легенду…
– Но кто-то может увидеть, как ваша машина выезжает со стоянки.
– Едва ли. Окна жилых комнат выходят на противоположную сторону. Стоянка видна только из коридоров, обеденного зала, бильярдной, холла и курительной, а там окна занавешены. Разве что кто-нибудь случайно… Ну, да на этот риск придется пойти. А мотора отсюда не услышат – далеко. Чтобы дворецкий не торчал в холле, вызовите его к себе под любым предлогом ровно в девять утра…
Уэстбери выколотил сигару из свежераспечатанной пачки.
– И вам совсем не хочется поделиться со мной вашими секретами, Корин?
– Очень хочется. Сразу по возвращении я… Кстати, где у вас письмо?
– Поддельное письмо Уинвуда? Я ношу его с собой.
– Сделайте вот что…
Корин подробно проинструктировал Уэстбери в отношении письма и напоследок предупредил:
– Будьте предельно осторожны, Джон.
Тот, кто начал убивать, обычно не останавливается.
32
Так завершился день двадцать пятого декабря – праздник Рождества, о котором никто не вспомнил.
Двадцать шестого холод усилился. Ледяной ветер гудел в каминных трубах, зажженные камины нещадно дымили, но грели скверно. Казалось, ветер ощутимо сотрясает стены и проникает внутрь замка.
Барон Эстерхэйзи в светлых брюках и сером свитере появился в безлюдном коридоре второго этажа, когда минуло десять часов утра. Бесшумно ступая, он задержался у лестницы, ведущей в холл, прислушался и удовлетворенно кивнул.
Быстро и тихо он подошел к двери комнаты Корина, постучал и не дождался ответа. Тогда барон открыл дверь и очутился в комнате.
Он осмотрелся настороженно, словно вышедший на охоту барс. Ни в самой комнате, ни в смежной спальне, ни в ванной, как удостоверился барон, никого не было. Эстерхэйзи распахнул дверцы шкафа, достал чемодан и принялся исследовать его содержимое.
Внезапно он замер, напрягая все органы чувств. Действительно ли в коридоре кто-то движется или это иллюзия, порожденная тревожным ожиданием, страхом быть застигнутым здесь? Но страх, боязнь чего бы то ни было – слишком сильное слово для барона Эстерхэйзи.
Барон прикрыл крышку чемодана, встал у двери, весь обратившись в слух.