- Вы что-то перестали к нам заходить, - обратился совершенно неожиданно ко мне купец. Я полагал, что он меня не видит в темном углу. - А я был бы рад, очень рад! - и он вышел.
- Так вы уже и там успели появиться, - воскликнул Кудейкин. - Тогда у меня к вам просьба, большая просьба, как дворянин к дворянину (хотя я никогда дворянином не был, а он тем более). - Нет, вначале выпьем.
Я с отвращением сделал несколько глотков жгучей водки и стал слушать собеседника, который прежде вышел во двор, выговорил кому-то строго, чтобы не беспокоили.
- Я вот вас о чем попрошу, - сказал Кудейкин. Он просил о пустяках. Сдружиться с Андреем и Людмилой, и больше ничего.
- Так и ничего? - спросил я.
- Так и ничего, - сказал он и звякнул пистолетом о четвертную бутыль. Это, кажется было сигналом для доносчиков, которые толпились во дворе.
Приходили самые разные люди, говорили самые разные сведения, разными голосами; у них были разные манеры. Одни откровенно врали, чтобы заработать стакан водки и рубль, другие собирали действительно верные вещи, неизвестно для чего, но было странным, что из всей этой мешанины Кудейкин сделал очень короткий и, по-моему, правильный вывод.
- Гачаг Наби не знает, что ему делать. В местном населении, в солдатах сильное сочувствие бунтовщикам. Андрей и Людмила, эти "новые мусульмане", по-моему, из террористической группы. Но арестовывать их пока не стоит, они должны вывести нас на Гачага Наби".
Глава двадцать пятая
В жизни Белобородова текли дни, лишенные смысла, вялые и точно выгоревшие на солнце. Утром, следуя заведенной давно привычке, он делал гимнастику по пособию какого-то очень умного немецкого профессора, не находя в этом прежнего удовольствия; купался, надевал без единого пятнышка голландское белье, безукоризненный мундир, сшитый обрусевшим французом, пил чай и, взяв свой диковинный чубук, выделанный где-то на Тибете, шел в библиотеку. Он ловил на себе раздраженные взгляды жены - Марии, которая в последнее время, кажется, чувствовала симпатии к ненавистному ему Николаю Николаевичу Кудейкину.
В библиотеке князь раскрывал первый попавшийся том, клал его на колени и, дымя трубкой, смотрел перед собой. Иногда, если бывало совсем тоскливо, приглашал к беседе секретаря губернатора, который забавлял его независимостью суждений и легкостью речи. К половине двенадцатого устало вздохнув, он проходил в кабинет править уездом. Впрочем, ему никогда не было понятно, что это означает; еще непонятнее стало сейчас.
Жизнь текла по своим суровым законам. Простолюдины день и ночь гнули спину из-за куска хлеба, горстка счастливцев наслаждалась жизнью, грабила народ. Каждый бился за свое место под солнцем, и каждый был прав. Мятежники устроили пир свободы и мести и были совершенно правы. Верхи думали, как сломить их сопротивление, и это было вполне естественно. Сыщики доносили, судьи судили, палачи истязали, все шло своим чередом, и ничего не было такого, что уже не случалось бы в этом мире. Переделать устройство общества было нельзя, но можно было дать возможность каждому выбирать способы добывать хлеб, искать счастья, не во вред другим, конечно; чем меньше вмешиваешься в управление государством, тем лучше и спокойнее идут его дела.
Князь был убежденным сторонником этой идеи и сходился в такой точке зрения с Федором, славным товарищем, добрым малым, прекрасным боевым офицером, который испортил себе нрав, став генерал-губернатором. То, что на глазах у всех генерал сухо принял приветствие Белобородова и сейчас не хочет его видеть, не обижало, скорее, это было грустно. Если они, добрые товарищи, заражаются всеобщим страхом и враждебностью, значит мир начал сходить с ума.
Целыми днями кабинет начальника уезда, в котором еще недавно угодливо выражали свою преданность местные князьки, чиновники, был пуст; летали злые августовские мухи. Лишь один человек появлялся здесь изредка, секретарь-делопроизводитель, в котором также ощущалась небрежность недалекого чиновника, сообразившего, что дни его начальника сочтены.
- Что это? - спросил князь, брезгливо рассматривая очередную бумагу.
- Акт о грабеже обоза с провиантом.
- Что, комиссия, уже закончила свою работу? - равнодушно спрашивал князь. Он был уверен, что военный обоз с провиантом, который шел к Гёрусу, мятежники не грабили; его разворовали интенданты, свалив все на Гачага Наби.
- Закончила-с, - презрительно отвечал делопроизводитель. "Интересно, сколько взял этот крючкотворец, чтобы составить нужную бумагу и дать ее на подпись".
- Хорошо,- сказал князь, - оставьте, я вас вызову.- Что еще?
- Ничего,- процедил сквозь зубы делопроизводитель, давая понять, что Белобородое ничего уже здесь не решает и нет смысла носить ему бумаги на подпись.
"Рано или поздно мы должны встретиться с Федором, - думал князь, раскуривая свою трубку. - Его холодность была убийственна, будто и не было нашей дружбы. Но его можно понять. О чем будем говорить, когда сядем друг против друга? Трудно предположить. Как полномочное лицо, он должен будет сделать мне серьезный выговор. Он извинится и скажет, что должен, к сожалению, доложить наместнику и в Петербург, что в бунтарских настроениях местного населения прежде всего вина князя Белобородова, который своим вольнодумством и ненужным никому благородством, игрой в справедливость довел до такого состояния уезд, хотя это и не должно помешать их дружбе.
Что я на это отвечу? Я отвечу, что вины моей никакой нет.
Здесь генерал или вспылит, или помолчит, или просто скажет, что он, мол, очень сожалеет, что князь не принимает во внимание одного обстоятельства: своей ложной гуманностью он разбудил в народе лишь жажду мести, своей нерешительностью позволил разогреться мятежу, своей неблагодарностью поставил 'под удар его, губернатора Гянджи, который отвечает за всю губернию и обязан блюсти государственные законы, невзирая ни на какие личные взаимоотношения.
Буду ли я возражать? Придется это сделать. Легко говорить со стороны разбаловал местное население, не принял никаких мер против бунтовщиков. Что же никто не может принять никаких мер, когда оказывается здесь? Нагнали войск, а они ни черта не делают, воюют с винными погребами. Один решительный человек в этом захудалом крае, который знает, что делать, и делает - капитан Кудейкин, да и тот - личность омерзительная. Ваша воля, Федор Иванович, скажу далее я, сообщать обо мне, как о главном виновнике происшедших событий, если хотите, как о главном разбойнике в этих краях. Но вы боевой генерал, почему бы не тряхнуть стариной, не собрать полк и не повести его в горы. Почему, генерал, пятый день вы бездействуете, ссылаясь на нездоровье?
Не надо нам сейчас пикироваться, не время, скажет генерал. Но уж согласитесь, князь, ваша странная манера жить во всех лишь вызывает раздражение. Если Федор и в самом деле скажет так, то будет глубоко прав. Странно, действительно странно, что неумение делать зло, нежелание делать зло раздражает окружающих. Даже жена моя, Мария, отвернулась от меня. Что это означает? То ли, что, видя обыкновенное человеческое отношение к близким, люди чувствуют себя неуютно, потому что сами погрязли в зле и не хотят, чтобы совесть грызла. То ли, что законы доброты, уже давно забыты, и никто не хочет напрягать свою память и мысль, чтобы о них вспомнить".
Белобородова так занимали эти мысли, что однажды он поделился ими с секретарем губернатора.
- Видите ли,- улыбнулся тот,- таково свойство человеческой натуры. Поверьте, при моей молодости я кое-что разглядел в этой жизни. И, знаете, почему? Потому что приходилось на себе ощущать неправедный гнев начальства, несправедливость, зависимость. Это будит мысли, и я много думал. На мой взгляд, все свободолюбивые идеи, все люди, взывающие к милосердию, честности, благородству, справедливости, наносят больший вред, чем штыки и темницы.
- Я это где-то читал.
- Разумеется, я это не сам придумал. Но дело в том, что я могу привести примеры из своей и даже из вашей жизни.