Два человека особенно старались проникнуть в святая святых губернаторской души. Первый из них - капитан Кудейкин. Он был совершенно сбит с толку и озадачен тем поразительным обстоятельством, что никак не мог добиться аудиенции. Он терялся в догадках, что бы это могло означать?
Сначала он предположил, что генерал-губернатор попросту напуган и растерян, так же, как и проклятый либерал князь Белобородое. Несомненно, он сбит с толку тем, как ловко этот вездесущий Гачаг Наби умудряется скрываться под самым носом у властей, собравших здесь невиданные силы. Он не преминул сообщить об этом в своих донесениях, написанных неповторимым корявым почерком, который безошибочно узнавали в соответствующем ведомстве далекой столицы. Он писал и о том, что промедление в этой операции представляет собой угрозу всему весу и авторитету сравнительно недавно приобретенной над этими местами власти, и последствия трудно предсказать и предвидеть.
Надо полагать, что доносы дошли до адресата и возымели ожидаемое действие. Во всяком случае, из Петербурга наместнику в Тифлис последовал жесткий окрик. Смысл его заключался в том, что не пристало опытным генералам разводить с дикарями церемонии и вступать в разговоры. Надо, чтобы покатились головы одна, десять, сто, тысяча... Столько - сколько нужно, чтобы раз и навсегда угомонились самые крикливые. Короче, патронов не жалеть, плетей тоже.
Николай Николаевич, "око государево", прослышав об этом, внутренне возликовал. Он уже представил себе, как дела будут разворачиваться дальше: как ему, наконец, позволят выплыть из безвестности, и так продолжавшейся слишком долго, навесят на шею золотой крест на муаровой ленте и предложат какую-нибудь вполне уважаемую и достойную его заслуг должность, ну, скажем, пост уездного начальника, благо, в Зангезуре его стараниями, похоже, эта вакансия будет.
Вот тогда он покажет, на что он способен!
Николай Николаевич уже явственно представлял себе, как вызовет его к себе Его Превосходительство господин генерал-губернатор гянджинский и спросит:
- А что, голубчик, ежели вам доверить - возьметесь за усмирение этого неспокойного края?
Тогда "око государево" мгновенно превратится в карающий меч и ястребом падет на смутьянов, вмиг передушив их одного за другим, словно кроликов...
Отнюдь не те мечты владели князем Белобородовым. Он помышлял лишь об одном - чтобы гнев государев не оказался для него непереносимым. Конечно, Белобородое был либералом и правдоискателем, но каждый шаг его по пути свободы был столь робок и ограничен, что ловчий, пустившийся в погоню, без труда настиг бы свою добычу. Спасения не было.
Стоя у казенного стола в сумрачной комнате, где со стены выпуклыми голубыми глазами в упор глядел написанный ловким художником во весь рост император, самодержец всероссийский, уездный начальник тоскливо ждал, когда же начнется тяжелый разговор, который неминуемо ему предстоит. И дождался.
Глава сорок вторая
Оставим пока смятенного уездного начальника и посмотрим, что делает в это время Ало-оглы. Все полагали, что, почуяв опасность, он скрылся в какой-нибудь самой дальней из своих тайных хижин, как раз и предназначенных для подобных случаев. Все так думали - и все глубоко ошибались. Ало-оглы никуда не уехал из Зангезура. Более того, он даже не покинул Гёруса.
Приезд генерал-губернатора в уездный городок Гачаг Наби, естественно, целиком отнес к переполоху, наделанному именно им, и полагал, что губернатор более всего печется о том, как изловить недосягаемого и хитрого врага. Он не ошибался.
Теперь проследим далее нить его размышлений. Раз все затевается ради поимки Ало-оглы, следовательно, прежде всего надо быть в курсе самых последних событий. А для этого надо находиться на расстоянии вытянутой руки от того, кто расставляет силки. Верно ведь? Да, Гачаг не прост. На мякине его не проведешь. Конечно, в первую очередь Ало-оглы беспокоился о своей голове, которую, надо полагать, большой начальник собрался снять с буйных плеч и отослать в далекий "Фитильберг", как произносили уста Гачага трудное слово "Петербург".
Но не менее он беспокоился о своей орлице, которую, как он верно предугадал, собирались увезти из здешних мест и отправить сначала в Тифлис, к наместнику, а потом, может, и к самому царю в северную столицу.
Там, размышлял Гачаг Наби, царь будет показывать пленницу своим придворным и послам из разных стран, приговаривая, что, дескать, эта черная кавказская кошка, немытая дикарка и есть разбойница с наших дальних окраин! Поглядите на нее, сидящую в большой клетке, словно изготовленной для опасных, диких зверей! Клетка немного великовата, но это ничего, это так задумано, потому что недалек час, когда мы посадим туда же и ее, дикарки, милого дружка, за которым уже послан верный человек, называемый при дворе звучным именем "око государево".
О том, что есть в Гёрусе такой человек, Ало-оглы, конечно, не сомневался. А вот его звучное прозвание, конечно, оставалось для неискушенного в словесности горца тайной. Но в том ли дело? Что за важность слова, если самая суть понятна?
Да, был, безусловно, в Гёрусе пес, чья преданность трону и самым черным повелениям, поступавшим свыше, не вызывала сомнений. Империи держатся на таких людях. Старцу нужен посох, чтобы опереться, тирану нужны батоги, которые в нужный момент пройдутся по спинам тех, кто не хочет смириться!
Так или иначе - Ало-оглы чувствовал умом и сердцем, что для гачагов, мятежников и недовольных пришло время суровых испытаний. В первую очередь для него, Гачага Наби, первого среди сеющих смуту. Пришел час суровых, решающих схваток, когда речь идет о том, кто кого, и отстаивать свою жизнь и свободу придется с оружием в руках!
И если суждено поражение, то печально умолкнут сазы, прославлявшие храбрецов, и наступит уныние среди тех, кто так надеялся увидеть новую и светлую жизнь...
Но это не все.
Разозленные долгими неудачами враги сядут за пиршественный стол и зазвучат их здравицы в честь генерал-губернатора, наместника и государя императора! А тем временем на площадях одна за другой подымутся виселицы и закачаются в петле самые достойные и храбрые! А тех, кого миновала веревка, или убьют подло темной ночью выстрелом в упор, в затылок, либо зарежут кривыми кинжалами...
Безрукие и безногие, сироты и осиротевшие старцы - всем будет суждена единая участь: брести, один за другим, в бесконечной унылой веренице, голова которой уже на подходе к суровым сибирским равнинам, а хвост еще не расстался с родными горами Зангезура! А что будет с Хаджар? С его храброй, нежной и бесстрашной львицей, Ханали-кызы?
Да, есть из-за чего заскрежетать зубами, сдерживая душевную боль. Есть из-за чего рвануться под пули, не страшась и не колеблясь. Кровь за кровь! Бить и резать царских приспешников! Ханов, беков, есаулов! Пусть покраснеют ручьи и слетятся вороны из соседних долин!
Вот так думал Гачаг Наби. Но даже тени его зловещих мыслей невозможно было обнаружить на спокойном мужественном лице, почти до бровей прикрытом глубоко натянутой папахой. И ничего нельзя было прочитать на беззаботных, казалось, физиономиях многочисленных странников, неведомо как вдруг собравшихся в эти дни в злополучном Гёрусе. Но если бы нашелся проницательный человек, который обвел бы всех праздношатающихся взглядом, то он сделал бы для себя много неожиданных и полезных открытий: вай аллах, да ведь это кузнец Томас! Вот уж, никогда бы не сказал... да это - храбрый Аллахверди. А вот Гогия, вот... Много он перечислил бы славных имен. Только имена Карапета и Айкануш ему не пришлось бы назвать в этот странный день. И не случайно.
Айкануш затеяла перестройку в своей убогой хижине. Поодаль от старого дома она сооружала крепкий амбар, ворочая бревна не хуже иного мужчины. Дубовые бревна, доставленные из кафанских лесов, она пустила и на стены и на крышу. Изнутри она оштукатурила все углы и побелила. Вы уже догадались, к чему это?
Карапет же не мог отлучиться со службы. Он почти неразлучно находился в тюрьме. Оно и к лучшему.