Мирошниченко сметает с ботинок снег и, притопывая, входит к синоптикам.
Белобрысый, подстриженный под ежик синоптик кладет перед собой карту, исчерканную красными, зелеными, голубыми значками, находит районы Карелии и Коми АССР. Там «гнилой угол», там южные теплые ветры встречаются с полярными и клубятся могучие облака, бушуют снегопады и бури. Там и самолетов летает меньше, легче будет Мирошниченко маневрировать в поисках наиболее опасных зон обледенения. Но сегодня даже в тех местах погода неплохая.
— Так себе, мизерный фронтик, — говорит, морщась, синоптик.
Мирошниченко смотрит на его очки, которые еще сильнее уменьшают печальные, как у скворца, глазки, и думает: «Тоже мне страж неба… Так я тебе и поверю на слово…»
Трунов, научный руководитель испытательных работ, высокий, порывистый в движениях человек, тоже считает, что надо лететь.
— Пока самолет добирается до Сыктывкара, погода там может ухудшиться, — говорит он.
Аргумент резонный. Начальство дает «добро».
Техники расчехляют машину. Полировкой блестят короткие, узкие крылья, покатые бока фюзеляжа. Огромные автозаправщики перекачивают горючее в баки самолета.
Экипаж занимает свои места. Пилоты в обычной аэрофлотской форме, только одна деталь отличает их от других летчиков — на них парашюты.
В этом задании Мирошниченко — ведущий пилот. Его приказам должны подчиняться все, кто участвует в полете. Он и самолет покинет последним, если случится авария.
В пассажирской кабине часть кресел снята. На их месте приборы, фото- и киноаппараты, перископ. По теме исследований обледенения на самолете АН-24 ведущим инженером назначена маленькая черноглазая женщина — Водяная. Вместе с ней летят инженеры отдела и техники.
На лицах ни озабоченности, ни волнения. Как будто все вместе собрались на воскресную прогулку. Кто-то доедает бутерброд с сыром, кто-то разыскивает бог весть куда запропастившуюся перчатку, кто-то трет небритую щеку и ругает будильник, который зазвенел на полчаса позже.
А ведь каждый из них не раз попадал в отчаянные переделки. Опасность… Говорят, человек никогда не привыкает к ней. Ощущение ее так же необходимо, как боль, волнение, страх. Но видимо, эти люди просто научились жить рядом с опасностью, относиться к грозовой туче или туману так же, как относится математик к трудному расчету, токарь — к неподатливому металлу, земледелец — к невспаханному полю.
Мерно гудят двигатели. «Прошу взлет, я птица», — торжественно чеканя слова, произносит Мирошниченко.
— Птица, вам взлет! — отзывается эхом диспетчер.
Машина, сдувая винтами порошу, мчится по сумеречному аэродрому, с каждой секундой ускоряя бег.
— Я птица, взлет семь тринадцать, нормально…
Неслышно отрываются от дорожки тяжелые шасси. Взлетная полоса удаляется и скоро превращается в неширокую ленту, вышитую красно-голубым бисером посадочных огней.
Наконец земля исчезает. Самолет идет на северо-восток, и навстречу ему бьет родничок рассвета, растекаясь по темному, чуть рыжеватому от звезд небу.
Теперь уже ничто не соединяет Мирошниченко с землей и ее заботами. Неторопливо бьются живые стрелки приборов, струятся облака, и самолет напоминает пловца в бесконечности звездных бликов, в океане утреннего неба.
Мирошниченко летает уже больше двадцати лет. Каждый раз встреча с небом волнует и радует его. Даже тогда, в войну, когда он пробирался на маленьком связном «кукурузнике» от дивизии к дивизии, ускользая от ревущих «мессершмиттов», от колючих трасс зенитных пулеметов. Небо никогда не было для него врагом. И вдруг однажды… «Когда это было?» — вспоминает он злополучный полет…
Мирошниченко уже летал на гражданском самолете ЛИ-2. Вез пассажиров из Казани. Внезапно путь преградили облака. Летчик попытался обойти их — не удалось. Тучи окружили одинокую машину. На стеклах кабины появился лед. Он рос на глазах — белый, плотный, как мрамор. Самолет бросало вниз и вверх. Мелко дрожали крылья. Машина тяжелела…
Мирошниченко не помнил, сколько часов или минут длилась эта неравная борьба со льдом. Были моменты, когда самолет начинал падать и штурвал переставал слушаться.
Радист отвлек пилота от воспоминаний.
— Севернее Сыктывкара многослойная облачность, возможно обледенение, — сказал он.
Если бы в этот момент радист посмотрел на пилота внимательнее, он заметил бы, как пальцы чуть сильнее сжали штурвал, жестче стал взгляд.