– Договорились. Я хороший человек, ты хороший человек! Значит, мы прекрасные люди, и нам надо дружить, – засмеялся Николай. – Ну, до завтра, а то времени уже много.
– До свидания. Ну, я пошел? – снова спросил он.
– Давай. Завтра встретимся.
Леонид пошел к входу в метро, у дверей обернулся и, прощально махнув Николаю рукой, исчез в толпе, вливающейся в подземное чрево.
2
Николай докурил сигарету и, бросив окурок в урну, взял в руки свой большой, из кожзаменителя портфель, полиэтиленовую сумку и пошел на остановку. Там как всегда толпилось много людей: с сумками, чемоданами, ящиками, узлами… Трамвай – десятый номер, пришлось ждать минут десять, и Николай успел выкурить еще одну сигарету. На душе было паршиво. Он считал себя виноватым перед музыкантами. Но и злость брала – как это в демократической стране какие-то фашиствующие молодчики, а не официальные органы, наводят свой порядок, демонстрируют свою силу и власть! По сообщениям из газет и телевидения он знал, что сейчас в Киеве проходит голодовка студентов-активистов УНА-УНСО, а приезжие из Галиции беспрерывно митингуют в самых людных местах столицы. Возможно, правительство не хотело обострять политическую обстановку и поэтому не предпринимало против унсовцев серьезных мер, позволяя им делать в столице, что вздумается. «Но могло ли правительство, – про себя усмехнулся Николай, – урезонить фашиствующих молодчиков?» Оно само состоит из бывших идейных компартократов, ставших ныне прожженными националистами, а унсовцы – их опора. Поэтому оно их мягко журит, грозит указательным пальчиком своим непослушным, но таким нужным им мальчикам. Этот указательный пальчик направляет их действия, а подлые, когда-то коммунистические, а ныне националистические уста поясняют, что и как делать. А хлопцы уже показали свою силу в боях в Чечне, Левобережной Молдавии, Абхазии, при похоронах униатского митрополита в Киеве, пикетированиях верховного совета, демонстрациях и митингах и еще во многих, не упоминаемых в прессе малоизвестных делах. Сейчас они правят бал в Киеве. Прав Леонид – сегодня их праздник. Напрямую с ними связываться опасно, тихо – мало кто узнает об этом. Да и противникам своим они обычно затыкают глотку физическим воздействием. Большинство народа недовольно нынешней властью, но только молчаливо сопит, открыто против национал-фашизма не выступает. Вот и получили за это главенствующее положение выходцев из Галиции. А молчаливое сопение – покорность неудовлетворенного раба. И дождется Украина, что когда-то нацисты силой возьмут власть в свои руки, а раб будет покорно продолжать сопеть.
Проскрежетав по кольцу, подошла десятка из двух вагонов. Из них наружу хлынул чемоданный народ и, когда его поток иссяк, внутрь ринулся народ мешочный. Николая занесло в салон вагона не самым последним, и он успел занять красное железное сидение без мягкой подбивки. Людей в трамвай набилось битком и, чтобы не видеть напряженные от безуспешной борьбы за сидячее место лица пассажиров-неудачников, Николай, закомпостировав билет, демонстративно отвернулся от всех и стал смотреть в окно.
А за окном отцветала своими последними, неописуемо-буйными, желто-красными красками уже не ранняя, а средняя киевская осень. Раскидистые каштаны гордо держали трехпалые, но поникшие без внутреннего сока бурые листья, не желая отдавать их холодеющей земле. Однако они уже были не в силах удерживать свое будущее – ореховые семена, которые, падая на землю, выскакивали из мягкой оболочки и застилали ядрами шоколадного цвета грязный асфальт и все еще зеленеющие газоны. Тополя уже пожелтели, но не отдавали земле свои безжизненные листья, а только с достоинством роняли их отдельные экземпляры под ноги прохожим. Тополь ждал первого заморозка, чтобы в один момент скинуть уже не нужное одеяние и по-прометеевски оголенным перенести влажную, промозглую зиму. Огромные кроны акаций с симметричным набором зеленых, но уже сухих и омертвевших листьев, тоже, – как и тополя, – изредка скидывали их на землю. То ли от гордости, то ли от скупости, будут акации держать свои ажурные листья всю зиму, даже мороз не заставит их сбросить, будут хранить свою безжизненность до весны, до теплоты, пока не появится новый изумрудный ажур. Увы, но ивы, березы, дубы на улицах столицы не произрастали. Их место было в парках. Только зеленые шары паразитки-омелы не страшились смен времен года и в любую погоду, даже в морозы, по-летнему изумрудно рдели в кронах деревьев-матерей.
Трамвай, петляя в узких улочках старого Киева, проехал мимо знаменитого Байковского кладбища и приближался к конечной остановке. Зачем приехал Николай в столицу? Он и сам не мог дать себе точного ответа. Мозг знал: он едет, чтобы убедиться в своем поражении. А в душе теплилась маленькая надежда – авось, случиться чудо, и он сможет изменить решение столь сложного и важного для него сейчас вопроса в свою пользу. Дело было в том, что уже более года назад он успешно защитил докторскую диссертацию по истории. Но рецензия из Львова пришла отрицательная. Высшая аттестационная комиссия готовилась зарубить его научную работу – плод многих лет жизни. Было не просто обидно, а противно, что львовская рецензия была не научной, а политической. А в нынешних условиях Украины это означало, что его многолетний труд пошел насмарку. Николай был готов к борьбе, но понимал, что политическая и идеологическая обстановка не в его пользу. Он и в не совсем давние времена не отличался большой идейностью, а сейчас был открытым противником украинских националистов. А идейно-неблагонадежному путь в большую науку закрыт. Но он все равно – как баран, полез в закрытые для него ворота. Вот ему и с удовольствием обламывают рога и не сегодня-завтра обломают совсем.