Имя «Форс» встретилось мне также в блокноте, где почерком Мартина было написано: «Форс в Бристоле в среду, если П. не снимет Легапа в Ньютон-Эбботе».
Легапа в Ньютон-Эбботе… Предположим, что Легап – это лошадь, а Ньютон-Эббот – ипподром, где эта лошадь должна была участвовать в скачках. Я встал из-за стола и принялся проглядывать каталоги в книжном шкафу. Легап участвовал примерно в восьми осенних и весенних скачках в течение четырех или пяти лет, и часть этих скачек действительно имела место в среду, но о случаях, когда эта лошадь была заявлена, но в скачке не участвовала, не упоминалось.
Я вернулся к столу.
Блокнот с вынимающимися блоками, наиболее упорядоченный из всех беспорядочных бумаг Мартина, оказался настоящей золотой жилой по сравнению со всем прочим. Там содержались даты и суммы выплат, которые Мартин давал Эдди Пэйну, своему помощнику, с прошлого июня. Включая даже день гибели Мартина: он заранее вписал ту сумму, которую намеревался выплатить.
Насколько мне было известно, выплаты жокеев помощникам определяются достаточно жесткой шкалой расценок, а потому на первый взгляд блокнот был куда менее интересен, чем прочие документы. Однако на первой же странице Мартин накорябал – явно от нечего делать – имена Эда Пэйна, Розы Пэйн, Джины Верити и Виктора. В уголке, в прямоугольничке за частой решеткой, было вписано имя «Уолтмен». Мартин нарисовал Эда в его фартуке, Джину в ее бигуди, Виктора – за компьютером, и Розу… А вот Роза была изображена в ореоле из шипов.
«Мартин знал эту семью практически с тех самых пор, как Эд стал работать у него помощником, – размышлял я. – Когда Мартин получил письмо от Виктора Уолтмена Верити, он наверняка понял, что подросток просто развлекается…» Оглядываясь назад, я понял, что задавал не те вопросы, потому что исходил из ложных предпосылок.
Я вздохнул, положил блокнот на место и принялся читать письма. Большая часть писем была от владельцев тех лошадей, которые благодаря искусству Мартина миновали финишный столб первыми. Во всех подобных письмах говорилось о том, какого уважения заслуживает добросовестный жокей, и ни малейшего света на тайну видеокассеты они не проливали.
Следующим появился ежедневник за 1999 год. Его я обнаружил не в столе, а на столе, куда его положил кто-то из детей. Это был подробный ежедневник жокея, где были расписаны все скачки. Мартин обводил кружочками те скачки, в которых участвовал он сам, и вписывал имена лошадей. Вписал он и Таллахасси в последний день века, в последний день своей жизни.
Я сидел в кресле Мартина, горюя о нем и одновременно отчаянно желая, чтобы он вернулся к жизни хотя бы минут на пять.
И тут мой мобильник, лежавший на столе, резко зазвонил. Я включил его, надеясь, что это Кэтрин.
Однако то была не Кэтрин.
В трубке раздался охрипший голос Виктора.
– Вы не могли бы приехать в воскресенье в Тонтон? – торопливо сказал он. – Пожалуйста, обещайте, что приедете тем же поездом, что в прошлый раз! Я по автомату, у меня деньги кончаются. Пожалуйста, обещайте, что приедете!
Парень буквально умолял. Похоже было, что он чуть ли не в панике.
– Ладно, приеду, – сказал я, и на том конце повесили трубку.
И я бы преспокойно отправился в Тонтон безо всяких предосторожностей, если бы Уортингтон не позвонил мне со своей горной вершины. Помехи были ужасные.
– Неужто вы так и не научитесь осторожности? – прокричал он сквозь треск. – Что за манера лезть в засаду очертя голову?
– Виктор на такое не пойдет! – запротестовал я. – Он не станет заманивать меня в ловушку.
– Ах, вот как? А как вы думаете, жертвенный ягненок догадывается, что его вот-вот зажарят?
Ну, зажарят меня или нет, а я все-таки решил ехать.
Глава 6
Вечером в субботу Том Пиджин, который обитал в нескольких шагах от «Стекла Логана», забрел ко мне со своими тремя энергичными доберманами и предложил выпить пивка в пабе.
В любом пабе, только не в «Драконе» через дорогу, уточнил он.
Псы спокойно ждали на улице, привязанные к скамейке, а Том Пиджин смачно прихлебывал пиво в темном переполненном трактирчике и говорил мне, что Уортингтон считает, что, когда дело доходит до этих Верити и Пэйнов, у меня храбрости куда больше, чем ума.
– Ну да, он еще говорил что-то насчет осиного гнезда, – согласился я. – А когда именно он вам об этом сказал?
Том Пиджин взглянул на меня поверх края кружки, допивая остатки пива, и улыбнулся.
– Ну, он так и говорил, что котелок у вас варит быстро. Сегодня утром. Из Швейцарии звонил. Ничего, его хозяйка не обеднеет.
Он заказал вторую пинту. Я все еще никак не мог прикончить первую. Черная, заостренная, смахивающая на пиратскую бородка Тома и его могучее телосложение привлекали внимание. Я был его ровесником и практически одного роста с ним, однако при моем приближении никто не шарахался – во мне не чувствовалось угрозы.
– Завтра будет как раз неделя с тех пор, когда вас отдубасили так, что вы едва на ногах держались, – заметил Том.
Я поблагодарил его за спасение. Том сказал:
– Уортингтон хочет, чтобы вы держались подальше от таких передряг. Особенно пока он в Швейцарии.
Однако я прислушивался не только к тому, что говорил Том Пиджин, но и к тому, как он это говорил. Судя по всему, забота о том, чтобы благополучно дожить до старости, вдохновляла его столь же мало, как Уортингтона в тот день, когда он приехал, чтобы уговорить меня отправиться на скачки в Лестер.
– Уортингтон о вас заботится, прямо как родной отец, – сказал Том.