Вместе с тем, фантастика как прием и фантастика как объект описания достаточно тесно взаимодействуют между собой: «Споры по этой формуле можно вести до бесконечности, но они, к сожалению, очень мало приближают нас к истине, хотя бы потому, что доля истины содержится обычно в каждом из таких взаимоисключающих суждений: фантастику интересует и человек, и техника, и космос, и Земля, и будущее, и настоящее, потому что и она может быть разной» [Чернышева 1979 (а): 212].
Произведения, где фантастика является приемом, не всегда легко отграничить от тех произведений, где она является объектом изображения - на слишком зыбких основаниях располагается основополагающий компонент фантастики как объекта. Слишком многое зависит от намерений самого писателя, от общественной ситуации, являющейся контекстом художественного произведения. Яркий тому пример - творчество братьев Стругацких, для которых внешне полностью «объективированный» фантастический мир нередко был лишь средством для воплощения «эзопова языка», где фантастическая обстановка становилась образной ситуацией, содержащей скрытые аллюзии, позволяющие прочитывать произведения в историческом аспекте.
Пример такой «расшифровки» продемонстрировал польский исследователь Вацлав Кайтох, обративший внимание на датировку событий, описанных в повести братьев Стругацких «Жук в муравейнике». На первый взгляд, перед нами всего лишь занимательное произведение, действие которого разворачивается вокруг таинственного «саркофага», оставленного представителями инопланетной цивилизации с неизвестными целями. Вместе с тем, постоянно появляющиеся указания на датировку происходящих в повести событий (2278 год), отсылающие нас ко времени написания «Жука в муравейнике» (1978 год), связывают сюжет произведения с реалиями XX века. При таком прочтении упоминание о родителях одного из главных героев «Жука в муравейнике», Льва Абалкина, таинственно исчезнувших «в 37-м или 38-м году», придает факту их исчезновения поистине универсальный и зловещий характер (см. [Кайтох 2003; 600]). Мы можем заключить, что понимание фантастического элемента «как объекта изображения», несмотря на его очевидную важность, тоже не может стать конституирующим признаком жанра НФ: слишком многое здесь зависит от скрытых намерений автора и уровня осведомленности читателя.
в) Научная фантастика и принцип единой посылки
Принципом, скрывающим в себе глубинные основы построения всех фантастических миров, является принцип, который мы, вслед за Е. Кагарлицким, назовем принципом «единой посылки»: «Реалистическая фантастика ХIX-ХХ веков складывалась как фантастика «единой посылки». В произведении подобного рода в основе сюжета лежит обычно единственное фантастическое допущение, «истинность» которого обосновывается в дальнейшем всеми доступными средствами. Это фантастическое допущение дает возможность развернуть цепь событий и размышлений, последние в свою очередь, поскольку они следуют логике первоначальной посылки, приучают читателя к этой посылке и тем самым по-своему доказывают ее правомерность» [Кагарлицкий 1974; 143].
Фантастическое допущение может быть только одно - именно соблюдение этого принципа предоставляет возможность рационально проинтерпретировать все происходящие в фантастическом мире явления, несмотря на присутствующий в них элемент необычного. Единичность подобного фантастического допущения придает устойчивость всем пространственно-временным параметрам, которые актуализированы в мире, описываемом писателем-фантастом. Говоря проще, в сказке, в романтическом произведении или в творении писателя-модерниста может произойти все, что угодно - в научно-фантастическом произведении далеко не все, а только то, что не выходит за рамки одного фантастического допущения.
Правило «единой посылки» является принципом, лежащим в основе организации языковых средств, используемых в произведениях научной фантастики. Для теоретического осмысления отношений, складывающихся между языком научной фантастики и законами построения фантастического мира, целесообразно использовать классификацию типологий «аномальностей художественного мира», созданную Т.Б. Радбилем. Исследователь выделяет четыре варианта взаимосвязи художественного мира и художественного текста, подтверждая свои наблюдения списком авторов и жанров: