— Ты бы побрился.
— Чего там!
Алиса налила в таз горячей воды, подала чистую рубаху.
— Другие штаны надень!
Когда собрала на стол и Петерис принарядился, Алиса пошла звать молодых. Она робко постучалась в дверь комнаты Ильмара.
— Можно?
Новобрачные, нежно обнявшись, дремали на кровати.
— Ужинать, пожалуйста!
Приведя себя немного в порядок, молодые вышли на кухню.
— Добрый вечер, — поздоровалась Валда со свекром.
Петерис побрился и был по-воскресному опрятен. Улыбаясь во все лицо, подал невестке широкую, толстую ладонь.
— Приехали, стало быть?
Алиса усадила гостей за стол и взяла подойник.
— Ты куда, мама, пойдешь?
— Корова не доена.
— Тогда и мы не будем есть!
— Ведь остынет! Кушайте, пожалуйста!
На столе стояла бутылка кагора, купленная Алисой на прошлой неделе тайком от Петериса.
— Хотя бы пожелала нам счастья!
Петерис откупорил бутылку, разлил красное вино по рюмкам. Все чокнулись.
— Счастливой вам совместной жизни!
Алиса выпила рюмку, взяла подойник и убежала в хлев. Свадебная трапеза началась.
На другое утро Петерис с Ильмаром поднялись с восходом солнца и скосили на приусадебном участке клевер. Затем Петерис ушел на колхозную работу, а Ильмар обкосил ближние канавы.
Когда Алиса в полдник отправилась привязать лошадей на новом месте, молодые пошли вместе с ней. Пастбища находились на другом берегу речки, и Алиса каждый раз брела по колено в воде, потому что вместо старого мостка остались лишь надломленные жерди, на которые Алиса боялась ступить.
Вечером Ильмар сказал отцу:
— Нужен новый мосток через речку. Я мог бы завтра этим заняться.
— Из чего делать будешь?
— Положу доску подлиннее, и все.
Под навесом уже лет десять лежали материалы, припасенные когда-то Петерисом на клеть.
— Были бы собственные, можно было бы положить.
— Что — собственные?
— Собственные пастбища, собственные лошади.
Ильмар усмехнулся:
— А у мамы ноги не собственные?
У Петериса покраснел даже белый, не загоревший лоб.
— Бери! Мне-то что!
— Да не надо! — воскликнула Алиса. — Мне в самом деле не надо. Совсем нетрудно вброд перейти.
— Хватит, мама!
Поужинали молча.
На другой день Ильмар срубил в лесу две жерди и отнес к речке. Затем из росшей на берегу ольхи распилил и приколотил поперечины. Так получился мост, по которому Алиса могла смело ступать и не замачивать ног.
— Спасибо, сын. Только не надо было вчера при Валде так говорить отцу.
Ильмар махнул рукой, совсем как это делал обычно Петерис.
Под вечер Ильмар с Валдой собрались обратно в Ригу. Они решили месяц провести в Видземе, у Валдиной матери. В августе Ильмар приступит к работе в библиотеке, а Валда начнет преподавать в одной из рижских школ.
— Этим летом вы больше не приедете?
Алиса хотела молодым подарить что-нибудь и достала из буфета Эрнестины с полдюжины мелких и полдюжину глубоких тарелок, которые ей подарил на свадьбу дядя Рудольф. Тогда этих тонких, красивых тарелок с мелкими голубыми цветочками вдоль золоченой каемки было по дюжине, но с годами часть их разбили, хоть и пользовались-то совсем редко.
— Это вам по случаю начала новой жизни.
Между тарелками положили газеты, все увязали в платок.
С портфелями и узлом в руках молодые покинули «Виксны». Алиса пошла их немного проводить.
— Ну, мама…
— Так…
Алиса не могла говорить. Бегло поцеловав сына и невестку, поспешила вернуться домой, Ильмар шагал молча, и Валда не заговаривала с ним.
Нести узел с посудой было не очень удобно, в лесу Ильмар срезал палку, продел под узел и под ручку портфеля. Идти стало легче, настроение поднялось, свободной рукой он сжимал Валдину ладонь. Ильмар рассказывал Валде, как часто мерил эту дорогу в город еще в детстве, когда мать брала его с собой на рынок, как, учась в средней школе, каждую неделю ездил на велосипеде, а зимой топал пешком. Показал, где весной цветут анемоны и осенью зреет на сухих буграх брусника.
Они уже вышли на поляну, как вдруг за ними что-то ударилось о землю. Один конец на узле постепенно развязался, тарелки выскользнули и почти все разбились.
— Ну и что? Это же к счастью, правда?
Валда собрала черепки и сбросила в канаву.
Уцелевшие тарелки новобрачные сунули в портфель и, взявшись за руки, продолжили путь.
Нельзя сказать, что Эрнестине у Рунгайнисов жилось плохо. Сбылась ее заветная мечта: она снова попала в город, жизнь ее так устроилась, что она чувствовала себя внутренне независимой, но все чаще думала об Алисе и, к собственному удивлению, в одно утро ощутила желание побывать в своей комнате в «Викснах». С каждым днем это странное желание росло, и Эрнестина ничуть не огорчилась, когда хозяева собрались вместе с ребенком в деревню к родителям и дали ей месячный отпуск, без жалованья конечно.