В последнее время Эрнестину опять мучили боли, уставало сердце, одолевали головокружения. Поэтому ее все больше беспокоило, где она останется зимой, ибо комната ее не отапливалась. Будь Эрнестина здорова, не ломал бы ее ревматизм, она смирилась бы с сыростью, но учитель уже теперь не переносил запаха лекарств, которые она втирала по вечерам. Так что же он скажет зимой, когда дверь ее будет стоять открытой и она окажется с ним словно в одном помещении? А комнату на нижнем этаже, обещанную госпожой Крауклис, по-прежнему загромождали книги, письменный стол и кровать человека, прежде в ней жившего, и Эрнестина уже не надеялась, что их когда-нибудь заберут.
Когда Рунгайнисы с ребенком уехали, Эрнестина осталась в квартире одна, условившись с Алисой, что та приедет за ней только на следующей неделе.
Уже в первый вечер Эрнестину охватила непонятная тревога, она долго не могла уснуть и проснулась чуть свет. Два часа она, одетая, просидела у окна, ожидая, пока встанет госпожа Крауклис. Наконец, когда внизу стукнула дверь, Эрнестина спустилась туда и попросила разрешения позвонить Дронисам. Госпожа Крауклис, правда, чуть нахмурилась, но, после того как Эрнестина положила на столик трехрублевку, заказала разговор.
— Господин Дронис? У меня к вам большая просьба. Не могли бы вы с кем-нибудь передать Алисе, чтобы она сегодня приехала за мной? Если сможет!
Алиса приехала в тот же день под вечер.
— Как я ждала тебя!
Это звучало немного необычно. Странным показалось и то, что мать хотела было понести вниз оба чемодана.
— Разве ты едешь домой насовсем?
— Нет, я это просто по рассеянности.
С собой она взяла лишь один чемодан; другой, с ненужной одеждой, оставила.
В дороге Эрнестина была очень разговорчива, рассказывала про Рунгайнисов, госпожу Крауклис, спрашивала об Ильмаре и Валде. Бодрое и радостное настроение не покинуло ее и вечером: здороваясь с Петерисом, она даже улыбнулась.
Готовя постель, Эрнестина сказала Алисе:
— Как хорошо, что ты сегодня привезла меня домой!
— Тебе там, мамочка, трудно было?
— Не было трудно, только хотелось немножко…
Эрнестина не досказала, чего ей хотелось. Сложив на одеяле руки, она с кроткой улыбкой взглянула на Алису и тихо вздохнула.
— Спокойной ночи, мамочка!
— Спокойной ночи, детка…
На другой день Эрнестину нашли в кровати мертвой.
Лицо было совсем спокойным, даже просветленным. Желание Эрнестины сбылось: порог небытия она переступила легко, безболезненно.
ГИТА
Уже четвертый год новохозяева Осоковой низины жили и работали в колхозе. «Светлое утро» вскоре объединилось с соседним «Коммунаром», лишилось своего названия и получило нового председателя. Место Доната Павловского занял бывший парторг Жанис Риекстынь, а Донат остался бригадиром в Осоковой низине, которую все чаще называли третьей бригадой. Вилис Вартинь устроился кладовщиком. Один Дронис был по-прежнему бухгалтером и ежедневно ездил на лошади или мотоцикле в центр, в Петушиную корчму. А Петерис стал одним из лучших полеводов, его имя не сходило с доски Почета. Трудодней кое-кто иной раз, правда, набирал и больше его, но по дотошности в работе никто Петериса превзойти не мог.
Баня Вилиса Вартиня теперь дымилась реже, соседи не сиживали больше на поленьях, обсуждая проблемы волостного и мирового значения, они виделись каждый день на колхозной работе, и главные разговоры велись в «Упитес» в ожидании Доната, который наряжал на работу. Гораздо меньше народу шло париться, видно, и потому, что Вилис категорически потребовал от каждого дома по возу дров: теперь другие времена — и нет никакого «профиту» давать себя «эксплуатировать». Но все же Вилис не прозябал в одиночестве: дома у него теперь почти всегда было свежее ячменное пиво.
В Осоковой, низине появилась первая новостройка: коровник, поставленный неподалеку от большого сарая. Рабочих лошадей держали в бригадном центре, в «Упитес», за ними ходила Янина, а Алисе остались лишь четыре жеребенка да три кобылы, из которых две были жеребые.
В ту зиму Алиса частенько бывала дома одна, потому что для колхоза установили большую норму выработки лесоматериалов, и Петерис где-то далеко, в стороне взморья, целыми неделями рубил, пилил и возил для государства лес: как в понедельник уезжал, так возвращался только в субботу.