По-настоящему моя жизнь началась, лишь когда мы нашли белую скалу, лишь когда стали бороться за льва. Лишь тогда у меня появилось направление, появилась цель – безусловно абсолютно недостижимая, но в конце концов это совершенно перестало меня волновать, поскольку смысл имеет только сама борьба, а вовсе не цель; именно радость борьбы, а не радость достижения цели не дает человеку пропасть. «Пропасть» – расплывчатое выражение, но в первую очередь оно означает жить в бессознанке и умереть счастливым, так и не узнав, что такое борьба за бессмысленную цель; «пропасть» – значит тихо и мирно умереть, так и не оказав совершенно бессмысленного сопротивления безграничной бессмысленности мира; «пропасть» – значит разбрасывать свои взрывы по огромному стрелковому полю слепого случая; «пропасть» – значит закричать вслед за Лукой Эгмоном: я сохраню верность своей жажде и изменю всему остальному; или вслед за кем-то еще: я сохраню верность своему голоду и изменю всему остальному; или как еще кто-то: я сохраню верность своему полу и изменю всему остальному; или как еще кто-то: я сохраню верность своему послушанию и изменю всему остальному; или – я сохраню верность своему параличу и изменю всему остальному; или так – я сохраню верность своей страсти и изменю всему остальному; или так: я сохраню верность своему горю и изменю всему остальному; и, наконец, вот так: я сохраню верность своему страху и изменю всему остальному.
Нет, ибо единственно возможно сказать следующее: я сохраню верность своему направлению во всех его проявлениях – сохраню верность своему страху, своему голоду, своей жажде, своему отчаянию, своему горю, своей страсти, своему параличу, своему полу, своей ненависти, своей смерти. Да, я останусь настолько верен своей смерти внутри своего направления, что без малейшего сомнения, с благодарностью и равнодушием единственного выжившего пройду по песку, медленно войду в воду, а там —
17
Он идет по песку, и песок такой мягкий и теплый, и напоследок он жадно зарывается в него пальцами ног, но вот Лука уже на самом краю берега, где песок становится влажным и плотным, охлаждая его горящие обнаженные ступни, как прохладительный напиток в жару. Он медленно заходит в воду и чувствует, как мягкая прохлада ползет вверх по ступням, погребает под собой ступни, погребает под собой щиколотки, медленно поднимается, подобно прохладному, милосердному ветру, вверх по икрам, и вот коленные чашечки уже парят на поверхности воды и уходят под нее, вода вылизывает его бедра нежным напряженным языком – нежным напряженным языком смерти. Вода поднимается и затопляет все воспоминания о минутах прохлады и минутах нестерпимого зноя, все слова, произнесенные горячечным шепотом в ту минуту, когда… Когда…
Вода тихо омывает его живот и ласкает жадный рот пупка, подбирается к грудной клетке, которая поднимается и опускается, а потом вдруг оказывается заключенной в другую клетку – гораздо больше, гораздо мягче, и вершины сосков впиваются в поверхность, и вот вода уже у подключичных ямок – таких красивых и нежных, как будто созданных для того, чтобы заполняться водой; вода поднимается по горло, которое ему уже больше не пригодится, потому что больше не о чем кричать, и то, что когда-то было криком, послушно отдается на волю лагуны, и маленькая волна уже бьется о подбородок, появляясь из тьмы и исчезая во тьме за его спиной; подбородок тонет, и губы целуют поверхность воды, и они одинаково приятно холодны – вода и губы, – и вот он уже плывет. Ноги, нижняя половина тела, диафрагма, верхняя половина тела мягко отрываются от темноты дна, поднимаясь к темноте поверхности; руки превращаются в крылья, и, словно лодка с поднятыми веслами, тело беззвучно скользит по мягкой воде. Ухо касается ватерлинии и слышит легкий плеск, доносящийся снизу, и глаз склоняется над слепой поверхностью лагуны и будто бы видит, как зеленоватый свет где-то там, на глубине, становится черным, и он скользит в воде еще несколько десятков сантиметров, прежде чем все заканчивается, прежде чем он прекращает свое существование, прежде чем он прекращает свое существование для всех, кроме разве что воды, и лишь какое-то время продолжает существовать как воспоминание в неком банке, у нескольких бледных клерков, у продавца контрабандных сигарет, у девушки с потными подмышками, но хорошими зубами, которая приходила к нему по средам и делила с ним постель, у нескольких ящериц, встретившихся ему на острове, и, возможно, сильнее всего он запечатлевается в памяти шипов рыбы, чья тигриная тень стремительно поднимается ему навстречу со дна лагуны, а потом – fini[4].