В. — Это относится и к обвиняемому? Он ведь вас сопровождал.
О. — Идея убить выходные в «Жнивье» принадлежала ему. Не могли же мы бросить его на лавочке в Тюильри.
В. — Будьте любезны, изложите суду, в результате каких обстоятельств вы позвонили в полицию?
О. — Я собирал грибы в глубине парка, белые. Услышал громовой трам-тарарам в павильоне, бросился прямо к цели… Диана, извините, жертва, лежала навзничь, с раной в груди, грудь ее была обнажена. Обвиняемый тоже мерил пол от стены до стены с браунингом в руке. Мэтр Лежанвье, совершенно потрясенный, учтите его возраст, смотрел на них так, словно ждал, что они сейчас встанут и поздороваются. Не обязательно особенно шевелить мозгами, чтобы понять, какая получилась петрушка.
Судья. — Суд опасается, что не улавливает всех особенностей языка свидетеля…
Председатель. — Выражайтесь, пожалуйста, более понятно и уважительно.
О. — Простите, это от волнения…
Защита. — Что вы точно понимаете под «трам-тарарамом»?
О. — Неожиданный шум необъяснимого происхождения.
Защита. — И чем он был вызван в таком случае?
О. — Тогда я не задался таким вопросом.
Защита. — Но сейчас мы вам его задаем!.. Подумайте… Каков бы ни был этот шум, он показался вам настолько тревожным, что вы тут же прервали сбор грибов, оставили свою корзинку и…
О. — Я не оставил мою корзинку. Она висела у меня на руке, и я бежал с ней до самого павильона.
(Смех в зале.)
Председатель. — Тише! Свидетель, суд вас вторично просит следить за тем, что вы говорите…
О. — Защита просила уточнений.
Защита. — Других уточнений, господин Хамбург! Я думаю… Кстати, об уточнениях… Не могли бы вы рассказать нам, как провели время в тот день после обеда?
О. — До вечера я разрабатывал в моей комнате проект одной афиши. Но с наступлением сумерек цвета меняются и ничего стоящего уже не изобразишь. Тогда-то меня и осенила идея пойти собирать грибы.
Защита. — Вернемся к громовому трам-тарараму, или, проще говоря, неожиданному шуму необъяснимого происхождения* который прервал ваше занятие. Вы находились примерно в сотне метров от павильона, если верить вашим первоначальным письменным показаниям, когда он раздался. Какие звуки составили этот шум?
О. Звон стекла. Сухой кашель револьвера.
Защита. — Сколько прозвучало выстрелов?
О. — Два, более вероятно, что три… ведь было произведено три выстрела.
Защита. — Я протестую, свидетель дает показания с чужих слов. Звон стекла нельзя спутать с выстрелами огнестрельного оружия, два не равняется трем… Сколько вы разобрали выстрелов? Два? Три?
О. — Два или три. Ветер, должно быть, дул в другую сторону.
Защита. — Надо ли вас так понимать, что вы отказываетесь отвечать?
О. — Ни в коей мере, но я отказываюсь приукрашивать.
Защита. — Никто вас и не просит рисовать афишу.
О. — Я бы предпочел рисовать. За это не сажают…
(Шум в зале.)
Председатель. — Тише! Суд в последний раз призывает свидетеля к порядку!
«Бог мой! Что со мною происходит?» — спрашивал себя Билли Хамбург.
Он вел себя как последний идиот, нарывался на крупные неприятности.
«Не люблю, когда меня прощупывают!» — он был в ярости.
А защита с самого начала его прощупывала: «Что вы делали в тот день после обеда?»
Если они когда-нибудь узнают, что…
Защита. — Принимая во внимание нежелание свидетеля отвечать прямо, я изменю мой вопрос… Предположим, я говорю именно предположим, что господин Хамбург услышал одновременно звон стекла и грохот выстрела, из чего можно заключить, что речь шла о двух первых выстрелах, не достигших цели, услышал ли он — да или нет — позже, когда бежал к павильону какой-либо другой шум, похожий более или менее на третий выстрел?
Дольше тянуть было невозможно.
— Нет, — твердо заявил Билли. Воцарилась полная тишина.
Защита. — Из чего вы заключаете, что три выстрела были произведены подряд?
О. — Я не знаю, куда вы клоните. Делать заключения предоставляю вам.
На самом деле Билли давно понял, какую игру ведет защитник.
Убежденный в невиновности Лазара, он хотел ни много ни мало, как втянуть в это дело кого-нибудь третьего.
Например, его, Билли, для начала…
Дото ради такого случая вырядилась в сногсшибательное платье, доставленное ей этим же утром: темно-пурпурного цвета, его оживляло жабо как у адвокатов.
Но не слишком ли прямой намек?
С первого взгляда, войдя в зал суда, она успокоилась: председатель уже не спал, и только притворялся спящим.