— Кхм! — громко кашляет моя кузина, на секунду перестав созерцать свой маникюр. Чиновник слегка бледнеет и откашливается.
— А… вообще-то я и сам могу вписать имена и зарегистрировать в реестре. И… справку выдам об высочайшей амнистии. Вы только лицо, подлежащее амнистии укажите. А денежное вознаграждение вам в банке выдадут по этому векселю, — тут же находится он.
— Амнистия нужна для Мещерской Валентины Сергеевны, — говорю я: — впишите это имя в бумагу, пожалуйста.
— Мещерской Валентины Сергеевны… — повторяет он, наклонившись и вписывая имя в амнистию авторучкой с металлическим пером: — готово! А… вот и справка, секунду, сейчас внесу имя и сюда… вуаля! И… совсем недолго, Ваше Высочество, всего-то минут пять не больше…
— Хм. — моя кузина встала с места и обожгла чиновника взглядом, да так, что тот сразу же замолчал и сел на стул, словно его в грудь толкнули.
— Володя, забирай свою бумагу и пошли отсюда, — говорит она, напоследок мазнув презрительным взглядом коллежского асессора: — comme c’est vulgaire…
— Спасибо вам за визит! Доброго дня и здоровья! — кивают нам вслед чиновник и его секретарь.
— Вам спасибо за проделанную работу — отвечаю я и протягиваю руку для рукопожатия сперва коллежскому асессору, а потом — и секретарю: — благодаря вам все прошло так быстро! Спасибо огромное! — лица обоих выражают недоумение, но руку коллежский асессор все же мне жмет.
— Вы уж извините, Владимир Григорьевич! — шепотом звучит его голос, когда он доверительно склоняется ко мне: — но мы тут не знали, что вы — брат Ледяной Княжны! Да еще и с Родовым Даром! Имперский охотник за головами! Кабы знали… вы уж не серчайте и княжне передайте чтобы не серчала. Мы ее тут очень любим!
— Любим! — как китайский болванчик кивает головой секретарь: — как есть обожаем нашу Снегурочку! — лицо асессора на секунду искривляет гримаса, ему не нравится фамильярность секретаря, но он сдерживает явное желание дать своему подчиненному хорошего тумака. В свою очередь я заверяю что никаких обид я не испытываю, и что восхищен работой Департамента в целом и их двоих лично, что все прошло очень быстро и что обязательно вернусь сюда, как только еще кому голову оторву. Меня в свою очередь заверили что всегда будут рады, что ожидают плодотворного сотрудничества, вот только в следующий раз убедительно просят голову с собой не приносить, потому как «охотник за головами» или там «награда за голову» — это метафоры, к реальной жизни отношения не имеющие и им теперь искать куда бы эту голову… утилизовать, а так как выходной день… пожалуйста не надо больше голов. Или рук и сердец. Любых частей тела. И целиком не надо. Запах… он впитывается.
На этой оптимистичной ноте я и закончил свое общение с чиновниками Департамента Внутренних Дел или по-старому — Разбойничьего Приказа. На выходе из кабинета я увидел стоящую у стенки Ирину, она привалилась к стене и сложила руки на груди, вызывающая поза для красивой девушки, хотя эта ее повязка на глазу придает ей такой… пиратский вид, каррамба…
— А где… — начал было я озираться в поисках своей заводной кузины, но Ирина мотнула головой.
— В автомобиль умчалась, там ждет, — сказала она, отлепляясь от стенки и вставая ровно: — чтобы ты знал — обычно в Департаменте Внутренних Дел так себя не ведут.
— Да я примерно понял…
— Нет, Владимир Григорьевич. Ты не понял. Твоя кузина — очень и очень влиятельная особа. Я… не знала, я в столице сто лет не была. Но… я обязана сказать.
— О чем?
— Владимир Григорьевич, пожалуйста — не вздумай поссориться с этой женщиной. Ни тебе, ни мне потом житья не будет.
— Да что ты преувеличиваешь — пожимаю плечами я: — видишь же, что все хорошо у нас.
— У вас все слишком хорошо, а от любви до ненависти один шаг. Я же вижу. Да все видят, не слепые же тут живут. Скажешь, по ней не видно, как она к тебе относится? — качает головой Ирина: — или я тебе Америку открыла?
— Ну… — вспоминаю как княжна висла на моей руке и прижималась в салоне автомобиля. Может все-таки теплые сестринские чувства? А что? Ну, да, немного… не по-родственному, так может сублимация чувств так выражается? Вон мамы своих детей прижимают, отцы дочерей, в конце концов есть, и платоническая любовь… как говаривал старина Фрейд — иногда банан это просто банан, доченька. И вообще, это может я такой испорченный, что везде намеки на секс вижу, а вот Ай Гуль у нас чистая и непорочная, она поди и не знает, что это значит — вот так к мужчине прижиматься… сколько ей лет? Двадцать? Общество тут не избалованное порнографией и свальным грехом, осуждение кругом и пуританство, вполне может что она и не знает про игры тучки и дождика, верно же?