— Разумеется. Любой врач вам подтвердит: пониженная температура гораздо хуже, чем повышенная.
— Еще одну такую зиму я бы не перенес, — подхватил Сэндфорд.
— В Неваде бывает полно снега, — добавил Леммо, — я как-то раз видел, когда ездил в Вегас. Уж и мороз! Хотел языком сдвинуть защелку на воротах, а она возьми и прилипни. Больно было!
— Невада и значит «снежная», — вставил я. — По-испански.
Все они мрачно глянули на меня, точно лишь теперь догадались: что-то с этим парнем неладно.
— Я как-то слышал о человеке, который обморозился, — заговорил Пи-Ви. — Началась гангрена, пальцы на ноге почернели. Ему пришлось отрезать их ножницами.
— А я никогда не видел снега, — отозвался Трэн. Он все еще, словно новичок, не столько говорил, сколько выдыхал слова, и никто не обращал на него внимания.
— По-моему, я скоро в снеговика превращусь, — пожаловался Бадди.
Он говорил об этом с такой убежденностью и жалостью к себе, что смахивал на огромного, тяжеловесного, неподвижного зомби — примитивный, тупой, обескровленный.
— У меня такое тоже бывает, — сочувственно откликнулся Уиллис.
— И у меня, — подхватил Пи-Ви, с тревогой вглядываясь в льдистые глаза Бадди.
Эти люди на что угодно для него пойдут, подумал я. Девяносто два градуса в тени, а они замерзают.
— Эскимосы предпочитают холод и лед оттепели, — сказал я. — К снегу они приспособились, а вот промокнуть боятся, терпеть не могут теплую погоду.
— Как же они моются? — заинтересовался Пи-Ви.
— Гренландские эскимосы моются собственной мочой, это научный факт, — заявил Сэндфорд.
— Гадость какая! — передернулся Уиллис.
— Это еще надо посмотреть, чья моча, — сказал Бадди. Я счел добрым знаком его попытку пошутить.
Кеола, подметавший пол в «Потерянном рае», вставил свое слово:
— Говорят, эскимосы то же само гавайцы, только жить Аляска. Э, только гавайцы не индейцы. Мы здесь — не американцы. Мы есть особые…
— Чушь собачья! — взревел Бадди.
— Мы — канака маоли, — закончил Кеола. — Жарко, не могу объяснять. — И он продолжал подметать, пролагая себе путь из бара. Откровенное замечание Кеолы напомнило нам — если мы нуждались в напоминании — об удушающей жаре вокруг, но Бадди сердито фыркнул, будто Кеола допустил кощунство.
— Бывает, ни рук, ни ног не чувствуешь, — сказал Пи-Ви.
— Вот именно, — откликнулся Бадди таким тоном, словно с ним это происходило прямо сейчас.
— Один парень, — начал очередное повествование Пи-Ви, — оказался зимой, в страшный мороз, один с двумя собаками. Он умирал с голоду, решил съесть собаку, а ножа у него не было. Собаки — и больше ничего. Что он сделал, как по-вашему?
— Я понимаю, как он себя чувствовал, — вздохнул Бадди.
— Он покакал и вылепил из дерьма что-то вроде ножа, а когда какашка замерзла, она стала твердой, как камень, и он перерезал ею горло одной собаке, содрал с нее шкуру, а мясо съел. Потом из собачьих костей сложил сани, из шкуры сделал упряжь, запряг второго пса, и тот оттащил его обратно в лагерь.
Пыхтя от жары, мы безмолвно уставились на Пи-Ви.
— Я читал в книге, — пояснил он.
— Плевать, — сказал Бадди. — Гавайцы — не эскимосы, куда уж им! Они по ночам одеялами укрываются! Они бы на материке от холода сдохли!
— Но ведь на Мауна-Кеа лежит снег, — напомнил ему Леммо.
— Да, там много снега, — подтвердил Кеола.
— Видел я этот снег. Он ненастоящий. Гавайский снег.
Бадди посерел, кожа сделалась совсем бледной, губы голубыми, а по краям — пепельного цвета. Лишь тень того человека, которого мы знали.
Даже несуразная готовность друзей во всем соглашаться с ним, даже этот треп насчет холода и снега не принесли ему облегчения, и больше всего в этих байках о морозе, которые мы травили в удушливо-жаркий день, меня тревожила их нелепость, словно никто и не беспокоился о правдоподобии, поскольку Бадди уже ушел от нас, он был мертв, хоть и сидел посреди бара. Мы обращались к человеку, на которого уже махнули рукой, мы были добры к нему из суеверия — ведь все люди стараются уважительно обращаться с умершими, тут мы ничем не отличались от других.
Никто не спорил с Бадди. С мертвыми не спорят, ибо мертвые, умирающие, обреченные — а Бадди был обречен — заведомо знают больше нашего.
71. Братец Из
Завелся он, услышав реплику Кеолы: гавайцы, мол, не индейцы. «Мы особые — канака маоли». А спустя несколько дней масла в огонь добавил визит человека, прозванного Братец Из, — популярного гавайского певца, за которым помощники возили на гастроли ручной подъемник, чтобы подсаживать его на сцену: сам он подняться по ступенькам не мог. Братец Из был канака маоли и весил он шестьсот пятьдесят фунтов.