— Скажем так, я надеялся, что вы придете.
— Ну вот, я пришла.
— Мне хотелось бы, чтобы вы передали кое-что вашему дяде. Скажите ему, что мне очень жаль, так жаль, что я и выразить-то этого не могу, но я намерен все исправить. И у вас больше не будет повода для беспокойства. И у него тоже. Даю слово.
— Но каким образом? Я не понимаю!
— Это мое дело, — спокойно произнес Фэллон. — Я заварил эту кашу, я ее и расхлебаю. Прощайте, Анна Да Коста. Больше мы не встретимся, вы меня больше не увидите.
— Я никогда не видела вас, — сказала она грустно, и когда он двинулся, она положила руку ему на плечо. — Ну разве это не ужасно?
Он медленно отступил. Движения его были осторожными и бесшумными. Выражение лица Анны изменилось. Она протянула руку.
— Мистер Фэллон? — прошептала она. — Вы здесь?
Он быстро пошел к двери. Она скрипнула, когда он открывал ее, и когда он обернулся, чтобы в последний раз взглянуть на девушку, Анна крикнула:
— Мартин, вернитесь!
В ее голосе слышалось страшное отчаяние.
Фэллон улыбнулся и вышел, со вздохом закрыв дверь, а она упала на колени возле алтаря; лицо ее было залито слезами.
Младшие сестры из монастыря Петье были не только наставницами. Они славились замечательным прошлым — медицинской работой в далеких миссионерских поселках, и именно там отец Да Коста и познакомился с сестрой Марией-Габриэлой. Было это в 1951 году, в Корее. Эта неутомимая маленькая француженка, без сомнения, была самым лучшим, самым милым и добрым существом, которое он встретил в своей жизни. Четыре года заключения в концентрационном лагере подорвали ее здоровье, но не повредили ни ее блестящему уму, не уменьшили ее любовь к жизни и веру в будущее.
Несколько монахинь плакали, читая: «Прояви волю свою Исус Христос, Царь Славный, освободи души верные...»
Их нежные голоса поднимались к сводам маленькой часовни монастыря, когда отец Да Коста молился об упокоении души сестры Марии-Габриэлы, всех душ грешников мира и о том, чтобы вина их простилась им. Он молился за Анну, за то, чтобы с ней не произошло ничего плохого. За Мартина Фэллона, чтобы у него хватило сил выдержать испытание, и за денди Джека Мигана...
Но тут произошла странная вещь: когда он произносил последнее имя, горло его перехватила судорога, и ему показалось, что он задыхается.
Когда служба была окончена и последние почести отданы, монашки понесли гроб к маленькому частному кладбищу, в уголок между наружной и внутренней стенами монастырской постройки.
На краю могилы священник замер, затем брызнул в яму и на гроб святой водой и после того, как он и монахини прочли последние молитвы, они зажгли свечи. Это было довольно трудным делом из-за дождя, но необходимым, так как символизировало присоединение души сестры Марии-Габриэлы к небесным силам. Затем был пропет двадцать третий псалом, ее любимый.
Отец Да Коста вспомнил ее в последние дни жизни: разбитое тело, измученное страданием. «О Господи, — подумал он. — Ну почему ты допускаешь, чтобы все достойные люди так мучились? Такие, как сестра Мария-Габриэла?»
Да еще Анна. Такая чистая, нежная... и при мысли о том, что произошло накануне, его сердце наполнилось черной яростью.
Напрасно он пытался унять ее. Единственная мысль, которая пришла ему в голову, когда он взглянул на дно могилы, была та, что, возможно, гроб для сестры Марии-Габриэлы был изготовлен конторой Мигана.
Дженни Фокс приняла накануне две таблетки снотворного и проснулась очень поздно, в начале двенадцатого. Она надела халат и спустилась в кухню, где обнаружила Фэллона, сидящего у стола. Перед ним стояла бутылка ирландского виски и полупустой стакан. Он разобрал «чешку» и теперь старательно собирал ее вновь. Глушитель также лежал на столе, рядом с бутылкой.
— Хорошее занятие для начала дня, — заметила она.
— Я уже давно не пил. По-настоящему. Теперь я выпил четыре стакана: мне нужно было подумать.
Он допил содержимое стакана, закончил собирать оружие и прикрепил глушитель.
— Вы сделали какие-то выводы? — спросила Дженни опасливо.
— Да, думаю, что можно сказать и так. — Он налил себе еще виски и выпил. — Я решил провести операцию, «Миган должен исчезнуть». Нечто вроде круиза для одного человека, если угодно.
— Вы совершенно сошли с ума. У вас нет ни малейшего шанса.
— Днем он меня вызовет, Дженни. Он должен сделать это, так как завтра я уезжаю, и нам надо кое-что уладить.
Он мигнул в сторону пистолета, и Дженни прошептала:
— Что вы намерены делать?
— Я намерен убить этого негодяя, — сказал он просто. — Знаете, что сказано у Шекспира: «Прекрасное дело для гнусного мира».
Он был пьян, она понимала это, но даже в этом состоянии он не был похож на других. Она в отчаянии воскликнула:
— Не будьте глупцом! Если вы убьете его, то вы никуда не уедете! И что тогда произойдет?
— А плевал я на это.
Он вытянул руку и выстрелил. Раздался глухой хлопок, и маленькая фаянсовая фигурка на этажерке разлетелась вдребезги.
— Ну, посмотрите-ка! Если я могу с такого расстояния подстрелить муху, выпив полбутылки виски, то мне не очень ясно, как я смогу промахнуться в Джека Мигана.
Он встал и взял бутылку.
— Мартин, послушайте меня! Я вас умоляю!
Он прошел мимо нее к двери.
— Этой ночью я не спал, так что намерен это сделать сейчас. Если позвонит Миган, разбудите меня, и что бы ни было, не давайте мне спать больше пяти часов. Вечером у меня дела.
Он вышел, она слышала его шаги на лестнице. Потом дверь его комнаты открылась и закрылась, и только тогда она упала на колени и стала собирать осколки фаянса.